Сильвестр Сталлоне

       Когда мне было 11, я сломал ключицу, спрыгнув с крыши нашего трёхэтажного дома в Манки-Холлоу в Мэриленде. Чтобы вы могли представить содержимое моей головы в то время: я прыгнул с зонтом, рассчитывая взлететь. Ничего не вышло, я упал в бетонную яму, наполненную водой, – мой отец строил беседку для барбекю. Когда я приземлился, отец вышел на крыльцо и увидел меня лежащим в бетонной яме, с зонтом, надетым на шею. Он сказал матери: "Этот мальчик никогда не станет президентом. Ты родила идиота". Я ответил: "То же самое говорили про Эдисона, пап".
       Когда мне было шестнадцать, моя мать, всегда считавшая, что я талантлив, отвезла меня в институт Дрексела в Филадельфии, чтобы узнать, к чему я предрасположен в жизни. После трёх дней тестирования моей матери сказали: "Ваш сын отлично подходит на должность водителя сортировочной машины или помощника электрика, в особенности – электрика по лифтам".
       Моя мать считала меня хулиганом. Ей принадлежал спортзал "У Барбеллы", и она выжимала 70 килограммов. Когда ей казалось, что я слишком обнаглел, она скручивала меня – она знала все борцовские приёмы, клала себе на колени и порола щёткой. И совсем не слабо: после порки мне чуть ли не скорую нужно было вызывать, чтобы избавиться от щетины в заднице.
       Моя мать ведёт очень яркую жизнь. Кроме того, что в молодости она работала артисткой в цирке, она – первая женщина на моей памяти, которая вела бодибилдинг-шоу на телевидении, это было в 1950-е. К тому же она прекрасный астролог, гадает по рукам и даже изобрела рампологию – предсказание по заднице. У нас, разумеется, очень близкие отношения, но по своей заднице я ей гадать не разрешаю, вдруг там написаны дурные предзнаменования.
       Я снимался голым. Мне тогда было нечего есть, меня выставили из квартиры, и я четыре ночи подряд провёл на автобусной станции, пытаясь не попасться легавым и хоть немного поспать. Книги я положил в камеру хранения. Я был в отчаянии. Вот почему, прочитав в газете о возможности заработать за день сто долларов, я решил, что это подарок судьбы. А то, что пришлось раздеваться, меня особенно не волновало – там нет никакой порнографии, с чего бы мне волноваться? Когда ты голоден, ты делаешь много такого, чего обычно делать не стал бы. Смешно, до какой степени растягивается мораль в целях самосохранения. Но ещё смешнее, когда ты стоишь перед камерой и пытаешься убедить себя, что занимаешься серьёзным делом. Я думал: "Ну, может, это будет настоящее искусство". Так или иначе я должен был сняться или ограбить кого-то. Я был на краю пропасти. А за два дня съёмок я получил 200 баксов и выбрался с автобусной станции.
       Я играл жеребца, который приглашал желающих на вечеринку через газетное объявление. К нему пришли человек десять, целовались и обнимались – и всё. По нынешним стандартам фильм почти прошёл бы родительскую цензуру.
       Мои дочки и не подозревают, чем я зарабатываю. Они заполняли анкету в школе и написали, что я играю в гольф и работаю в саду.
       Моя пятилетняя дочь пришла в школу и какой-то мальчик взял её стул. Она ему сказала: "Ещё раз так сделаешь – я тебе голову отрежу". Кажется, пришло время проследить за тем, что смотрят дети. Дочки растут маленькими рэмбятами. Раньше они плакали, а теперь говорят, зевая: "А... опять труп". Скоро им потребуется программа реабилитации.
       Один человек имел смелость въехать в мою машину. Я вышел и говорю: "Тебе не кажется, что стоит извиниться?" Он отвечает: "Иди в жопу". Я только что подвозил своего сына и сказал этому парню, что у меня в машине мог быть ребёнок. Он опять: "Иди в жопу". Я почувствовал себя обязанным, морально и в прочих смыслах, ему врезать. Совершенно в стиле Рокки я с размаху дал ему левой. Этот удар стоил мне 15 000 долларов.
       В какой-то момент я стал защищаться. Противно, что я, Сильвестр Сталлоне, стал синонимом бездумного, односложного насилия. Я превратился в доисторического пещерного человека. Люди брали этого вымышленного героя и помещали в реальные обстоятельства. Это как защищать свою религию – тут нельзя победить. И чем больше я защищался, тем большим дураком выглядел.
       Однажды я ехал в "порше" по аризонской пустыне и разогнался почти до 200 километров в час. Конечно, меня остановил легавый. Я говорю: "Вы видели их?! Вы их видели? Вы их остановили? Они всё ещё там?" Он говорит: "Чего?" А я продолжаю: "Там восемь парней с пушками! Срань господня! Я еле ноги унёс. Сделайте мне одолжение – арестуйте меня, они хотят меня убить. Я не знаю, кто они. Им наверное не понравился Рэмбо, какая-то радикальная группировка. Они угрожали мне, писали письма, а теперь до меня добрались!" Ну он проводил меня до самой границы штата. "Я провожу тебя, Рэмбо. Я помогу тебе, Рокки". А я сказал: "Спасибо, сэр".
       Помните, когда Рейган бомбил Каддафи? Она сказал: "Я посмотрел Рэмбо и знаю, что делать". А потом Саддам вспомнил про Рэмбо в бункере. Я стал синонимом типа мышления. Символом. Это всегда беспокоило меня в путешествиях. Была масса угроз. Когда я приезжал в Канны, меня угрожали убить. Да и в странах третьего мира меня отнюдь не боготворят.
       Актёрство питает только эгоцентрическую часть меня. Мне нравится видеть себя на экране. Не всегда, но и не до такой степени, чтобы идти к психиатру. Режиссура – очень разноплановое занятие. Вроде того, как тренировать спортивную команду.
       А сочинительство для меня – это почти чистая эротика. Когда в голову приходит хорошая идея или фраза, я могу выскочить из-за стола и сделать колесо или стучать головой в стекло от экстаза. Один сценарист создаёт работу для трёхсот человек и развлечение – для трёх миллионов. Так кто главный человек в фильме?
       Конечно мы соревнуемся. Мы даже говорили об этом. Мы как Мухаммед Али и Джонатан Фрейзер. Ламотта и Шуга Рэй. Арнольд и Слай.
       Каждое утро я выползаю из кровати и спрашиваю себя: "Мне действительно это нужно?" И тащусь в спортзал в гараже. Это невесело, и я это ненавижу. Я занимаюсь в одиночестве, поднимаю штангу. У меня 25 разных сложных аппаратов, я один, мне хочется спать, всё тело болит, и ты смотришь на них, и в каждом 160 килограммов, а самое тяжёлое, что ты поднимал за последние восемь часов, – это подушка.
       Когда я учавствую в съёмках, я каждый день ем одно и то же. На завтрак – салат из тунца или из курицы с с капустой, и всё. На обед – телятину с рисом, или рыбу с рисом, или стейк с рисом. Это очень надоедает. Господи, как же это надоедает.
       Я как скаковая лошадь. Чем ты её накормишь, так она и побежит.
       Когда я увидел полностью сведённый вариант "Рокки", я сказал продюсерам, что он соберёт 100 миллионов. Продюсеры сказали: "Если он принесёт такие деньги, мы купим тебе любую машину на земле". Я получил свой Mercedes 450 SEL.
       Все совершают ошибки. Я смотрю вокруг, на моих сверстников, и вижу в их глазах горькую мысль: "Я прожил не ту жизнь, которую хотел, и теперь я столько могу сказать, но никто не хочет меня слушать". Я тоже чувствовал так, и если этого не преодолеть, это может убить тебя изнутри.
       Счастливая жена – счастливая жизнь. Мне потребовалось 30 лет, чтобы до этого допереть. Когда вы собираетесь поспорить, убедитесь, что есть повод посерьёзнее, чем пульт от телевизора. Теперь я знаю, как заполучить фантастическую, великолепную жену. Теперь я могу писать, могу думать и чувствую, что мне есть что доказывать.
       Я отбрасывал слишком большую тень, и мой сын стал съёживаться. Он винил меня во всех неудачах: если бы отцу не досталась вся слава, если бы отец не оставлял таких больших следов на песке. Я подумал: "Господи, он себя в гроб загонит". Он выбрал роль капитулянта и сгорит в её огне, и его никак не спасти. Я всегда старался быть с ним поаккуратнее, но всё-таки сказал: "Знаешь, малыш, жизнь – это не как сильно ты бьёшь, а после каких ударов остаёшься на ногах. Ты не можешь всю жизнь сваливать ответственность на других. Так только трусы делают".
       Мир очень молод, и когда ты достигаешь определённого возраста, все считают тебя устаревшим. Я сказал себе: "Со мной такого не произойдёт". Многие разделяют мои чувства, но мало кто их высказывает.
       Убить героя для меня – это какой-то перебор хемингуэйщины. Мне не хочется, чтобы мой матадор закончил на рогах у быка, проносящего его по улицам Памплоны. Лучше уж он запрыгнет к быку на спину и поедет навстречу закату. И посмотрим, что будет.
       Другие актёры должны ждать хороших сценариев, а я могу написать свой собственный. Когда мне кажется, что пора снятся в боевике, я пишу сценарий боевика. Если мне захочется сделать любовную историю, я напишу её. Пока мой мозг не повредится, или Провидение не решит от меня отвернуться, я вряд ли испишусь.
       Я начал писать сценарии после того, как посмотрел "Беспечного ездока". Я купил две книги: одну о написании сценариев, что-то типа "Пишите для удовольствия и для денег", а другую – сценарий "Беспечного ездока". Я прочёл его и подумал: "Ничего себе! Это же просто диалоги из жизни, а людям за них платят деньги. Я могу не хуже". Так что я сел и написал свой первый сценарий. Он назывался "Плачь в голос и шепчи, как ветер, одним дыханием". Это был апофеоз помпезности. Я в то время, видимо, слушал слишком много Дилана. Разумеется, никто не стал даже читать сценария с таким названием. Я дал его какому-то алкоголику, и даже он сказал, что сценарий говно. Тогда я написал другой, под названием "Печальный блюз". Это был дурацкий сюжет про рок-певца, больного сердечным недугом, который можно было вылечить только веществом, содержащимся в бананах. Да, у меня слабость к бананам... Короче, рокер влюбляется в девчонку, а затем она его бросает. Певец так расстроен, что выходит на сцену, не съев своей очередной дозы бананов, и посреди песни падает без чувств. Тут прибегает девчонка со связкой бананов, но уже поздно: он умер. Та-дааа.
       Кино – это моя реальность. Когда я выхожу со студии, я вступаю в чужеродный мир, в котором мне не очень уютно. Когда я был ребёнком, в школе Монтгомери-Хиллз учителя проголосовали за меня как за наиболее вероятного претендента на электрический стул – и они имели в виду не кино. Честно говоря, я так плохо уживаюсь в обществе, что, не работая над фильмом, я дрался раз в две-три недели.
       Тому, кто не имеет своего мнения, стоит уехать в Тибет и распевать там мантры.
       Церковь – это спортзал для души.

Esquire октябрь 2008