Алексей Балабанов
Кинорежиссёр, 50 лет, Санкт-Петербург

У меня нет круга общения, я редко выхожу из дома, не поддерживаю старых знакомств и терпеть не могу пустопорожних разговоров.
Я вырос в промышленом центре, где не существовало никакой другой логики, кроме как "все побежали, и я побежал". Единственное, чем я отличался от остальных, – я любил делать бомбы из наборов "Юный химик". Я знал много разных составов, смешивал и взрывал.
Я даже в Монреале один раз попал в обезьянник. Так, по глупости. Потому что они законопослушные, а я – нет. Полицейскому одному не понравился, вот и всё. Послал его на хер, потому что он меня заставил стоять в миграционной очереди, а я на фестиваль опаздывал. Он пистолет вытащил, наручники, заставил меня руки за голову положить – в общем, весь набор. У нас бы всё проще было: милиционер даст тебе по башке, и ты сидишь тихо.
Я никогда не голосовал. Раньше на выборы насильно гоняли, но я бросал пустой листок. Я и комсомольцем был, но в моё время даже хулиганы были комсомольцами.
Свою первую зарплату я получил после 9-го класса – за то, что вещи в экспедиции таскал да в лодке грёб. Мы по озёрам Челябинской области ездили – лечебные грязи искали. Это совсем глухие места – мы на уазике несколько дней по лесу ехали, чтобы до них добраться. А в этих озёрах чудовищная концентрация соли, и вода совершенно чёрная. И ни души – ни рыбы, ни лягушек. В таких местах, думаю, и писатель Иванов-то не был.
Я не знаю, сколько стоит хлеб в магазине. Чего мне по магазинам ходить? У меня жена и дети.
Моему старшему сыну восемнадцать лет. Только какой он взрослый? Жениться он не собирается. Я вообще не знаю, что он делает. Он с малышами в прятки играет до сих пор. Хотя он очень умный парень – отличник, один из лучших у себя на курсе. Только он живёт в очень замкнутом мире. Это называется инфантилизм, это сейчас у многих развито. Но это совсем другой мир, и я его не понимаю.
У меня плохая память на всё современное: ни имён, ни названий, ничего не помню.
Изменилась ли моя жизнь за последние десять лет? Да, наверное. Дети выросли, фильмов прибавилось, родители болеют. Ну и каналов стало больше по телевизору.
У каждого режиссёра есть только один хороший фильм. Мне нравится "Про уродов и людей".
Данелия – хороший режиссёр, он никогда не скатывается в гайдаевскую комедию. Я не люблю такое кино, когда все кричат и бегают.
Даже не помню, когда я последний раз смеялся.
Я всегда хотел экранизировать роман "Камера обскура" Набокова. Но, думаю, не смог бы, как он, уехать и писать на чужом языке. Хотя в молодости у меня было такое желание. А потом устроился на работу, и всё само собой забылось.
Я не считаю кино искусством. Искусство – это когда человек что-то делает один. Художник создаёт искусство, писатель создаёт искусство, но когда ты зависишь от пятидесяти человек – какое это к чёрту искусство?
Никогда не выяснял своих отношений с Богом. Мне, в отличие от Терри Гиллиама, и так всё понятно.
От окружающего мира я спасаюсь у себя в комнате. Сажусь и занимаюсь своими делами. Дома меня почти никто не трогает, дома меня уже все знают.
Я люблю старые трамваи. В этом нет никакой метафоры современности, никакой булгаковщины. Красивые они, вот и всё.
Я не знаю, хороший ли я человек или плохой. Не мне судить. Умру – узнаю.
Я всегда ношу тельняшку, привык уже.

Esquire июль-август 2009