Current mood:

amused

Интервью с Константином Мурзенко и Михаилом Ефремовым
       КАК ОНИ ЕСТЬ



       «Жесть» — пожалуй, самая шокирующая российская кинопремьера этого года. Кирилл Алехин встретился с Михаилом Ефремовым, сыгравшим главного отрицательного героя, и сценаристом Константином Мурзенко. Во время ожесточённой беседы Ефремов призывал милость к душевнобольным, а Мурзенко пил граппу и «подпускал рака».

       "Жесть» режиссёра Дениса Нейманда — хроника погони московской журналистки (Алёна Бабенко) за беглым маньяком-педофилом (Михаил Ефремов). Картина снята за 4 млн долларов с участием доброй половины звёзд нашего кино — от Гоши Куценко до Алексея Серебрякова; в коротком камео появится даже Рената Литвинова. Вместе с тем это самый шокирующий фильм из тех, что вышли на экраны за год. Даже жанр для «Жести» придуман свой — «психовик».

Кирилл Алехин: Мне особенно приятно, что главная героиня фильма «Жесть» — журналистка...
Михаил Ефремов: С романом и фильмом «Жесть» одна промашка вышла. Мы не хотели конфликта с сообществом журналистов. Но так получилось, что это фильм про журналистов. Мы привыкли к таким фразам, что самый сильный спорт — водное поло, а самая опасная профессия — это журналистика... И действительно! Как много должны журналисты перекопать, чтобы написать достойно? Вот об этом «Жесть».
Константин Мурзенко: А водное поло... Вы знаете, какие у них повадки?
М.Е. Самое отвратительное — это снять трусы под водой?
К.М. Нет-нет, у них ещё есть приём — назы¬вается «рака подпустить». Ватерполисты грузинского «Динамо» этим славились — дико рака подпускали. Все в синяках были!
М.Е. Да, это мощный, серьёзный спорт — водное поло.
К.А. А журналистика?
М.Е. Вот вы поймите: как в спорте, так и в средствах массовой информации есть много всего. Есть редактор, есть издатель, есть корректор... Есть журналист. Мы сознательно избегали слова «репортёр». Криминальный журналист — он, наверное, как артист, который работает только в театре, всю жизнь на одной сцене провёл... Это особая каста людей. Когда я лежал в Центре психического здоровья на Варшавке...
К.М. Вы лежали в дурке, Михаил?
М.Е. Я бы не говорил так прямо. Это называлось Центром психического здоровья — мне больше по душе такое название. В этом центре всё отделение и персонал собирались на любимые телепередачи — «Чрезвычайное происшествие», «Петровка, 38» и «Дорожный патруль».
К.М. «Дорожный патруль» — самая строгая. Там офигительный человек пишет закадровый голос: «Мужчина, находившийся за рулём "шестёрки"...»
М.Е. Какой «закадровый голос», когда я говорю о сути журналистики? Мы в фильме «Жесть» и в романе «Жесть» каким-то образом приоткрыли завесу над этой тяжелейшей работой...
К.М. Меня чморили ребята в юности за то, что я в дурке не лежал.
М.Е. У вас родители терапевты-неврологи — вы и так всё знали. Вы входили туда со стороны зрительного зала... А нас туда вгоняли через кулисы! Ну действительно, «Чрезвычайное происшествие» — это была самая популярная передача! Да дело не в том. Вы, журналисты, пишущие о культуре, почему-то думаете, что «Жесть» про вас. Нет, только про криминальных. Многие знакомые журналисты говорили мне, что журналистика в «Жести» показана страшно. Но мы же не скрываем, что эта профессия ужасна. А что от нас хотел Time Out?
К.А. Опубликовать беседу творца и маньяка, например.
К.М. «Беседа творца и маньяка» — это хорошее такое стихотворение... Кто бы его написал? Лорд Байрон, да? Или Маяковский? Поэтическая сатира, представляете себе? Ник Кейв, вот бы кто смог! Джозеф Бродски хорошо бы написал...
М.Е. Может быть. Но очень подробно.
К.М. Вы помните стихотворение Джозефа Бродски целиком наизусть?
М.Е. Бог миловал.
К.М. А вы, Кирилл?
К.А....
М.Е. Сейчас Константин находится в ситуации, когда он определяет человеческую сущность по знанию наизусть стихов Бродского.
К.М. Нет, совсем нет!
М.Е. Тем более. Если он говорит «совсем нет» — значит, так оно и есть.
К.М. Дядя Миша, а какой-нибудь анекдот про Владимира Высоцкого, которого мы с Кириллом не знаем, можете привести?
М.Е. Скорее маленький рассказ Алексея Васильевича Петренко, который назывался «Высоцкий и его сын Никита». Как-то раз мама сказала Никите: «Никита, иди найди отца». Никита пошёл в кабак, нашёл отца и сказал: «Папа, тебя мама зовет». Высоцкий налил Никите целый стакан водки и сказал: «Пей!». Никита понюхал: «Не хочу... противно». Высоцкий сказал: «ПЕЙ!». Никита выпил. И Высоцкий сказал: «Вот пойди и передай ей, что я здесь тоже не мёд пью...».
К.М. А вот скажите, Михаил, человек мельчает или это только иллюзия такая?
М.Е. Конечно, мельчает.
К.М. А вот где сегодня среди нас Александр Блок и Владимир Высоцкий? Это Виктор Пелевин и Сергей Шнуров?
М.Е. Вы знаете, именно что Виктор Пелевин и Сергей Шнуров. Вы хотите ассоциаций каких-то?
К.М. Я спрашиваю: где гиганты?
М.Е. Они там же, где Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские... Все там.
К.М. А вы, Кирилл, помните наизусть Пастернака? Или Галича?
К.А.Нет.
К.М. А почему, Кирилл? Вам это не нужно?
К.А. Я в другой культуре вырос, вот Чака Паланика наизусть — смогу.
К.М. Михаил, а вы тоже можете процитировать Чака Паланика?
М.Е. А что это такое?
К.М. А вы, Кирилл, чувствуете, что люди мельчают?
К. А. На своём примере—да.
К.М. Как можно сравнить по уровню внутренней глубины вас и дедушку Михаила — Бориса Покровского? Это человек, который на протяжении всей второй половины XX века представлял сущность русской оперы, оперной режиссуры.
М.Е. Я такой мажор, что вы! Форс-мажор!
К.М. Кирилл, масштаб этой личности вы себе представляете? Представьте, что заходит к нам сейчас и садится за стол Игорь Стравинский. И просит, чтобы мы его угостили граппой, потому что он все деньги проиграл в игровом автомате...
М.Е. Моя жена Соня была звукорежиссёром на концерте Демиса Руссоса. И вот идёт она после концерта забирать у Демиса микрофон. А дверь в гримёрку преграждает женщина и говорит: «Вы что! Там же Герман Греф!» А у меня жена — поскольку люди обмельчали, как говорит Константин Мурзенко, — не знает, кто такой Герман Греф. «Что Герман Греф? Мне микрофон!»
К.М. Есть такое криминальное понятие «грев».
М.Е. Ну и такое звукорежиссёрское понятие — «микрофон».
К.А. В одном интервью вы говорили, что фильмом «Жесть» вы пытались реабилитировать в нашем обществе душевнобольных.
М.Е. Нет, не пытался. Я о другом говорил. Есть такая знаменитая фраза: «Душевное здоровье общества проявляется в том, как общество относится к старикам, детям и инвалидам». А Ленин говорил, что нас от Запада отделяет пропасть полуазиатского бескультурия. Именно это бескультурие породило у нас зоны и психушки. Потому что одно от другого мало чем отличается — кроме того, что в психушках сидят действительно больные люди.
К.А. А армия как же?
М.Е. Советская армия — это пережиток, рано или поздно она вылечится. Там же люди, у которых есть права. А в психушках — больные, которым помогать надо. А с ними обращаются как с преступниками. Не так, как заведено в наших тюрьмах, но всё равно чудовищно. А в тюрьмах — просто за гранью. «Ада нет кроме того, что рядом».
Это слоган «Жести». Психушки и зоны эти — вот что рядом.
К.М. Мне кажется, мы друг с другом так же обращаемся часто.
М.Е. Ну, друг с другом — это понятно. Страна потомков стукачей и отсидевших только это и может делать.
К.М. То есть вы думаете, что русскому человеку свойственно осознание подлости окружающих?
М.Е. Конечно! Вот это вот «всё вокруг — говно».
К.М. Это и есть совесть?
М.Е. Это не совесть, это жлобство русское.
К.М. Русских не любите?
М.Е. Не люблю Россию — великую державу. Потому что понтов очень много.
К.А. «Жесть» разве об этом?
М.Е. Она о том, как прекрасные журналисты, авангард гражданского общества, ничего сделать не могут с государственной машиной. ГУИН, психиатрические лечебницы и отечественный суд — вот триада. Так или так, но нагнёт она тебя по-любому.
К.А. Вы бы хотели, чтобы после «Жести» пресса строем отправилась интервьюировать маньяков и педофилов?
К.М. Мы бы хотели, чтобы после фильма «Жесть» журналисты побросали работу, взяли тяжёлые молотки и пошли бы заколачивать сваи. И не поддерживали бы эту машину жести, а начали бы бороться с ней в себе.
К.А. Кажется, мы в одной упряжке. Вы сняли фильм, я подогреваю к нему интерес... Чем мы отличаемся?
К.М. Вот было бы здорово, чтобы мы строем взяли молотки и пошли заколачивать сваи. И чтобы каждая свая была гвоздём в гроб нас вчерашних. (Официанту.) Будьте добры, принесите еще граппы 50 граммов. (Возвращаясь к разговору.) Денис Нейманд очень правильно мыслит, я хочу верить, что он очень хороший режиссёр. Потому что он понимает, что сегодня фильм — это уже не история, а состояние. Да, я не зря вот с самого начала разговора выволакиваю какие-то страшные имена из прошлого, потому что сегодня мы живём в настоящем, и это настоящее говорит с нами другим языком, и мы с ним говорим другим языком, и никому не нужно знать наизусть стихи Бродского и Пастернака.
К.А. Зато я вас, Константин, могу цитировать. Запросто. Разные культурные багажи.
К.М. Дело не в багаже. Вы не можете цитировать Пастернака, а Михаил может, не потому что вы не заучили эти стихи. Михаил их тоже не заучивал. Просто у людей старого времени стихи ложились на ухо сами собой. А у нас с вами ложатся на ухо только слова популярных песен. А у людей, которые сегодня заканчивают среднюю школу и слушают поп-песни, у них уже на ухо не ложится вообще ничего, для них фильм — это не история, где были какие-то персонажи и что-то происходило, а состояние.
М.Е. В общем, фильм этот о бесправии. Что такое жесть? Тотальное бесправие. Я не жду, что журналисты пойдут в психлечебницы, но я надеюсь, что после фильма «Жесть» они начнут призывать милость к падшим.
К.М. Журналисты никогда не будут этого делать, потому что они — не поэты. Журналистика — это механическое колёсико социальной машины, которая обеспечивает себя и никаким образом не касается непосредственно бытия человека. Журналистика обеспечивает продажи стиральных машин тем, что она заполняет паузы между рекламой.
К.А. А также продажи фильма «Жесть».
К.М. Кирилл, не надо ля-ля. Я вам обещаю, что фильм «Жесть» изменит жизнь четырёх людей. Это вполне достаточно для тех четырёх миллионов долларов, которые на него затрачены.
К.А. А думали вы о тех, кто будет смотреть «Жесть» за пределами Москвы и Петербурга?
К.М. А зачем вы об этом думаете? Купите себе трёхметровый «Крайслер» в кредит и думайте о том, как отдать эти бабки. Не думайте о том, кто смотрит «Жесть» за пределами Москвы и Питера. Заполните свою голову какими-нибудь содержательными мыслями, и вам легче будет делать вашу работу. Посмотрите вот на нас с Михаилом.
М.Е. У меня, кстати, сняли зеркала заднего вида, второй раз за две недели.
К.А. После «Жести»?
М.Е. Ещё фильм не вышел, а уже снимают.

Time Out Москва №11(70) 20-26.03.06.