Актёр, 43 года, Париж

Да, я люблю отрицательные роли.
Когда мне было 17 лет, я поступил в цирковую школу. Но, слава богу, у меня хватило ума её бросить. В противном случае, сегодня перед вами сидел бы клоун – злой, опасный и почти наверняка разочарованный.
Меня никогда не беспокоила мысль о том, что я сын великого актёра (Жан-Пьер Кассель – известный театральный актёр, часто снимавшийся в кино. – Esquire). Наоборот, это очень помогает. Пока отец был жив, у меня всегда был кто-то, с кем можно было поспорить.
Нет, я не парень с улицы. Я вырос в хорошем районе и ходил в хорошую школу. Но я вырос на хип-хопе, и у меня даже брат этим занимается. Я всё время думаю о том, что хорошо было бы с ним поработать. В хип-хопе он король. Но, если быть честным, до Ву-Танга он всё же не дотягивает.
Вообще-то я не люблю рассказывать про свою жизнь, но иногда я всё же делаю это, и когда я делаю это, я понимаю: чёрт, вот этого-то как раз и не нужно было делать.
Я люблю краткость. Когда в 1995 году ко мне подошёл Матьё Кассовиц и заговорил про "Ненависть" (драма Кассовица с Касселем в главной роли, рассказывающая о парижских пригородах. – Esquire), я сказал: "Слушай, это, похоже, будет офигенное кино, но я не мальчик с окраины, я не жил на улицах, не держал под матрасом пистолет, никого не избил, никому ничего не впаривал, не воровал в супермаркетах, и меня не приводили в полицию". А Кассовиц сказал: "Не ссы". ( Кино надо снимать так, чтобы после него не хотелось продолжить вечер в Макдональдсе. )

71 год, кинорежиссёр, Голливуд

Я не Альфред Хичкок.
Ненавижу слово "шедевр", хотя, наверное, время и дистанция иногда всё же создают их. Но тот, кто говорит себе: "Я собираюсь создать шедевр", по-моему, конченый придурок.
Говорят, что Джордж Лукас хотел пригласить меня в качестве режиссёра "Возвращения джедая", но неожиданно передумал. Наверное, решил, что если фильмом займусь я, то джедаи начнут нажираться и трахаться, как бешеные свиньи.
Если бы человек относился к сексу, как к рутинному продолжению рода, то вокруг бы до сих пор бегали одни динозавры. Потому что они точно трахались не задумываясь.
Голландцы всегда старались быть максимально достоверными в искусстве. Посмотрите на картину Босха "Блудный сын": там изображён бордель, а рядом стоит человек и ссыт себе под ноги. Вы никогда не увидите такого у итальянцев, англичан или французов. Так работали только голландцы. Они выжигали идеализм реализмом. И я делаю то же самое.
Мне нравится, что христианство основывается на одном из самых страшных видов казни – распятии. В противном случае христианство никогда не оказало бы на людей такого воздействия.
Людям всегда нравилось насилие. Человек замышлен плохим. Он не может вынести даже пяти минут счастья. Заставьте его смотреть двухчасовую пьесу об абсолютном торжестве справедливости, и, уверяю, он заснёт на пятой минуте.
Легко предположить, что жизнь во Вселенной развивается так же, как на Земле, и она так же полна жестокости. Так что если где-то существует цивилизация, опережающая нас в развитии на 20 тысяч лет, это значит, что она настолько же более жестока. Поэтому я бы никогда не стал снабжать этих существ знаниями о том, какая у нас милая отсталая планета. Думаю, им будет интересно смотреть, как мы умираем.
Я люблю Арнольда за то, что у него почти нет самолюбия. На съёмках "Вспомнить всё" он подошёл ко мне и сказал: "Я не буду обижаться, если ты будешь со мной строгим". Я кивнул и сказал: "Арнольд, повернись, мне нужен другой угол". Но очень скоро я уже говорил: "Арнольд, ты выглядишь как мудак". И он соглашался: "Понятно. А так лучше?"
С тех пор как я перестал видеть хоть что-то общее между президентами США и собой, я понял, что жить в этой стране стало невозможно. Последний, в ком было что-то человеческое, – это Клинтон. Я легко мог бы оказаться на его месте в этой истории с Моникой. К тому же мне всегда нравилась идея орального секса в Овальном кабинете.
Ненавижу разговоры о неприятии проституции. По-моему, продавать сиськи гораздо лучше, чем продавать свои мозги телеканалу или, скажем, табачной индустрии. Каждый год табак убивает миллионы людей, а телевидение делает идиотами миллиарды. Но уроды-политики продолжают всерьёз рассуждать о величайшем грехе – продаже пары сисек.
Сегодняшняя пресса атакует правительство, нанося ему удары справа и слева. Она наслаждается свободой слова, даже не догадываясь о том, что специально для неё выведена особая порода свободы слова – контролируемая.
Больше нет такой науки, как история. Сегодняшняя история – это средство для манипуляций, которое каждый раз сообщает только ту малую часть информации, которая необходима в данный момент для конкретных целей.
Те, кто потирают руки каждый раз, когда кто-то ловит выжившего из ума нацистского бздуна-энурезника, – все эти люди совершенно не хотят обращать внимание на то, что прямо сейчас в мире зарождается новый фашизм, возможно, более страшный, чем немецкий. Этот фашизм рождается в торговых центрах и телевизионных шоу, и его главное отличие от немецкого заключается в том, что он намерен покорить весь мир незаметно.
Просыпаясь, я всё чаще говорю себе: "Рая не существует, старик".
Ненавижу фарисеев.

Записал Стив Эриксон (Steve Erickson).
Esquire ноябрь 2009

Боксёр, 36 лет, Санкт-Петербург

В школе я любил природоведение.
В двенадцать лет у меня был рост метр девяносто шесть. Смешно это: рост метр девяносто шесть, а мозги шестиклассника.
Ещё в садике родители поняли, что я больше других. А потом, когда мой рост ушёл за метр девяносто, а размер обуви – за 47, начались проблемы. Обувь шили в специальном ателье, и она была ужасно некрасивая. А одежду мне покупали в магазине "Богатырь" – он и сейчас ещё работает. С тех времён осталась дурацкая привычка – покупать впрок. Бывает, открываю шкаф, а там лежит десяток одинаковых джинсов и футболок с бирками. Даже и не знаю, когда их все отношу.
Однажды мне вручили чемпионский пояс, а он оказался мал. Мне потом новый сшили – подлиннее немного.
В бокс я попал случайно. Мне сказали: давай, попробуй. Ну я и попробовал. Только маме я долго ничего не говорил. А потом поставил её перед фактом: мама, я занимаюсь боксом. Мама ведь за меня очень боялась. Да и сейчас боится.
Хулиганство мне всегда нравилось, но учился я нормально, хорошистом был. На днях мне попались мои тетрадки из первого и второго классов, дневник. Всё там в порядке, не стыдно сыну показать. Я его позвал и говорю: "Гриня, ты в первый класс идёшь. Смотри и учись так, как твой папа учился".
Сын мой уже научился пользоваться моей известностью. Недавно ребята играли в какие-то игрушки, но никого в свою команду не хотели пускать. А Гриня говорит: "Я – сын Николая Валуева". Ну они его сразу в команду и приняли.
Приготовить себе еду я могу. И тот, кто рядом со мной, тоже не заголодает.
Я рестораны не люблю. Только по нужде, бывает, захожу.
Поезд для меня не проблема. Там поделать нечего – терпи да едь. А вот в гостиницах я всегда беру номер с двуспальной кроватью и сплю по диагонали. Ничего, вроде – влезаю.
Ринг учит терпеть боль. Это умеют все боксёры, и это так же легко, как дышать.
Боксёр должен быть злым только на ринге. Но мне даже на ринге не хватает злости. Наверное, природа пытается что-то уравновесить таким образом. Даже не представляю, что было бы, если бы я был по-настоящему злым человеком. Я бы, наверное, даже по улицам не ходил бы – просто сидел бы в тюрьме.
До ярости любого человека можно довести. Но от этого сопернику будет только хуже. Меня доводили пару раз, бывало. Выпендривались, а потом в больницу поехали.
К крови у меня отношение профессиональное. Кровь помогает оценить ситуацию на ринге. Если идёт твоя кровь, ты понимаешь, что организму причиняется ущерб и надо срочно что-то делать, чтобы кровь больше не шла. А если кровь идёт у твоего соперника – это замечательно. Это значит, что победа уже близко.
"Рокки" – хороший фильм, правдивый. Другое дело, что актёры там драться не умеют, но это не главное. Главное – что хотел сказать режиссёр, а не как правильно боксировать.
Я ни на каких языках не говорю. Только по-немецки могу что-то сказать.
Я люблю рыбалку, а недавно я стал ходить на курсы подводной охоты. Нырять за рыбой интереснее, чем ловить на удочку. Потому что под водой щуки кажутся больше.
Я не боюсь зубных врачей.
Жалко мне тех людей, которые думают о старости в тридцать лет.
Однажды я встретил человека ростом за два тридцать. Это был бывший баскетболист – из Питера. Странная это штука – смотреть на кого-то, задрав голову.
Не нужно гнаться за двумя зайцами, а то обоим будет плохо.

Записала Анна Пражина.
Esquire ноябрь 2009

Актёр, 48 лет, остров Мауи, Гавайи

Хреново родиться хомяком – не поболтаешь и не покуришь.
Что меня раздражает, так это когда люди смотрят мои интервью по телевизору и говорят: "Чёрт, да он удолбан". Хочу заметить: я никогда не работал удолбанным, не дал ни одного интервью в удолбанном состоянии, никогда не появлялся удолбанным перед публикой и сейчас я тоже не удолбан.
Ненавижу прессу. Всё, чем они занимаются, – это оттачивают свой цинизм и сарказм. Это что, бля, теперь такой вид искусства?
Я помню, как на какой-то пресс-конференции встаёт один такой полупидор и говорит: "Вот вы, Вуди, играли серийного убийцу, порнографа, а сейчас вот играете адвоката. Я смотрю, вы упорно берётесь только за тёмных героев, но постепенно снижаете планку". А я сижу и думаю: "Знал бы ты, чувачок, что адвоката сыграть сложнее всех. Вот где тьма-то".
Адвокаты – вот лучшие актёры. И лучшие драмы разворачиваются не в театре, а в здании суда. Ведь разница между исполнением монолога перед зрителями и исполнением монолога перед присяжными настолько мала, что почти незаметна. Причём хорошие адвокаты играют намного лучше, чем хорошие актёры. Но я не расстраиваюсь. Всё-таки лучше быть плохим актёром, чем хорошим адвокатом.
Мне наплевать, как я играю. Мне просто нравится играть.
Я не Микки Рурк. Никто и не заметил, что я ушёл из кино, а потом вернулся. Помню только, что пару раз меня кто-то спросил: "А вы, вообще, кто?" ( Я всегда рассматривал насилие как недорогой и проверенный афродизиак. )

Актёр, музыкант, 58 лет, деревня Ревякино

Надо бы нам всем, да и мне в первую очередь, научиться говорить себе "нет".
Я всю семью раскидал. Всех товарищей обидел, все группы разогнал. И вроде я прав. Так вот: где ты прав, старичок, там и ищи. Там самая гнилуха и находится.
Было время, когда я работал в Литфонде. Сторожил сутки через трое. И вот спускаюсь я в восемь утра в метро, чтобы со смены поехать домой – а жил я тогда в спальном районе – спускаюсь и еду в пустом вагоне. А вся толпа едет навстречу. Вот это был для меня самый кайф. Все хорошие, а я плохой; все плохие, а я, наоборот, хороший.
Если я и возвращаюсь на какую-то прежнюю стезю, то тут я, как пёс, который возвращается на свою блевотину.
Я очень образованный человек – был. У меня мама – литератор, отец – учёный. Стартовые позиции у меня очень хорошие. Я с детских лет общался с писателями, поэтами, учился на редактора, работал в журнале "Пионер". Я много где был и много чего видел, но всё это не принесло мне никакой пользы. Только навык – как авторучку держать.
Всё, что знал, я забыл, и слава тебе господи. Всё, от чего мы потели на уроках физики или химии, – ничего не помню.
Матерная брань ушла из моих мыслей постепенно. Сейчас я бью себе по пальцу и кричу "ой", а не другое слово. Это значит – Господь прощает.
Что мне нравится в церкви, так это то, что там нет никакого "с понедельника". Десять лет вообще считается за ничего: новоначальный ещё – считай, и не приступал. Я раньше думал: как же так. И вот в действительности вижу, что у меня только-только начинает получаться обиду прощать. И то не сразу, а через два дня. А раньше чуть что не так – по лбу. Всё, на всю жизнь враг. Здоровый я был, сильный. Как дам – все как снопы валятся.
Законы духовной жизни очень строгие – это как в физике. Или как в математике.
Если человек из своего творчества начинает делать иллюстрацию своей веры, это, как правило, становится халтурой. Не надо думать, что Пётр Николаевич в Бога поверил и стал про Бога песни петь. Ничего подобного. Я пою всё о том же: что у меня и какой я.
Самое главное, чтобы был зазор – между тем, кто ты есть, и тем, кем мог бы стать, если бы ничего не делал.
Есть у меня один монах знакомый. Я его спрашиваю: "Отец, а ты раньше кем был?" – "Кинорежиссёром". – "Да? И чего же здесь?" А здесь, говорит, интересней.
Чем больше кайф, тем больше и труды. Чтобы гашиш хороший достать, сам знаешь, как надо по всему городу пошарить. Ну, тем, кто увлекается.
Пить достойно – это редко у кого получается. А если кто и может, то великого уважения заслуживает. Потому что пить – это очень серьёзный труд.
Сын говорит: "Я – Мамонов". – "Нет, – отвечаю. – Ты ещё не Мамонов". Поработать надо.
Можно построить тысячу "Буранов", но в мире всё равно нет ничего важнее человеческих отношений. Два бюджета страны ушло, чтобы он один раз взлетел, а теперь в ЦПКиО стоит, и дети по нему лазают.
Не вписываюсь я что-то в правовое государство, не попадаю. Не чувствую, что я вместе со всеми. Как будто приходится идти вверх по эскалатору, который движется вниз.
Испытывать сострадание – это мы ещё умеем. Можем иногда посочувствовать тому, кто безрукий. А вот попробуйте сорадоваться.
Душа – это как троллейбус: там все строго по местам, и она не резиновая.
Жизнь вообще не курорт.

Записал Кирилл Сорокин.
Esquire октябрь 2009

Когда я играл в теннис, в голове у меня был только теннис. И немного тёток.
Я уделал многих и вот что хочу сказать: поражение в теннисе – это совсем не то же самое, что поражение в футболе. В отличие от футбола, теннис – это схватка один на один, в которой ты физически, морально и эмоционально стараешься одолеть одного-единственного противника. Поэтому поражение в теннисе – нечто по-настоящему персональное.
Мне плевать, что думают обо мне люди на улице, и я никогда не думал о том, чтобы угодить им. В любом случае, это будет непросто: афроамериканцы (Беккер был женат на Барбаре Фелтус, немке африканского происхождения. – Esquire) считают, что я их брат, немцы считают, что я их собственность, а католики видят во мне простого служку.
Меня раздражает, когда люди лезут в личную жизнь спортсменов. Людей должен волновать тот факт, что Бекхэм налажал с пенальти, а не то, как прошла его свадьба.
В детстве вся моя комната была увешана постерами с Джеймсом Дином. Я обожал его фильмы. Меня завораживало, что он всегда ходил по самому краю. Впрочем, если вдуматься, моя жизнь в чём-то похожа на его. Потому что быть знаменитым – это всегда ходить по острию. Ведь ты постоянно должен держать в голове одну простую вещь: всё, что ты говоришь и делаешь, может стать заголовком новостей.
Раньше женщины мало что значили для меня. У меня была девчонка, а может, и две, и обе мне, типа, нравились, но это была не любовь, потому что моей любовью был теннис.
Я довольно неплохо знаю, каково это – быть женатым и обитать в доме с садиком. Но я не уверен, что именно это мне сейчас необходимо.
Термин "герой" плохо клеится к теннисисту, но я действительно настоящий герой в Германии. Похоже, Германии герои нужны больше, чем кому бы то ни было ещё.
Даже не могу представить, сколько миллионов моих фотографий было сделано за одну мою жизнь.
Я хочу верить в то, что все события в жизни случаются с какой-то целью.
Я служил министрантом (мирянин, помогающий священнику во время мессы. – Esquire) в церкви на протяжении долгих лет, так что моя семья никогда не пропускала субботние службы. Как это... "помни день субботний, чтобы святить его".
Когда я решил освятить свою ракетку, все говорили, что это просто дешёвый трюк. Никто не хотел меня слышать, когда я говорил, что мне просто важна аудиенция у Иоанна Павла II.
Хороший результат – это временное явление. Жизнь с Богом – вечность.
Если и есть на Земле место, где я чувствую себя как дома, то это Уимблдон. Там меня все знают: охранники, репортёры, судьи. Поверьте, даже сейчас, спустя много лет, я чувствую себя там комфортнее, чем где бы то ни было.
Мне плевать, что я старею. Ни за что бы не стал моложе даже на один день. Все вещи у меня в порядке: я чищу зубы, пару раз в день принимаю душ, всегда надеваю чистую рубаху. Провожу ли я по два часа в день перед зеркалом? Нет. Меняю ли я причёску каждую вторую неделю? Нет. Я не стал носить серьгу, не крашу ногти бесцветным лаком. Я не собираюсь вверять своё лицо рукам пластического хирурга. Мне не о чем беспокоиться. Я вообще считаю, что если мужчине комфортно в его обуви в 40 лет, то следующие двадцать он будет в полном порядке. Впрочем, возможность купить себе хорошую обувь здорово помогает.
Я не Господь, так что иногда совершаю ошибки.
Странно – почему никто не спрашивает своих родителей о том, как он был зачат?
Я не ложусь в кровать с незнакомцами.

Esquire октябрь 2009

Вы никогда не узнаете про меня всей правды. Это не нужно ни вам, ни мне.
Кажется, я впервые задумался об актёрском мастерстве в восемь лет, когда на утреннике играл жопу дракона. Дракон был длинный, и нас было двое – я и ещё один парень. Ему достались голова и все родительские аплодисменты. А я сидел в жопе и думал: "Так вот что такое быть актёром".
Ненавижу болтать про детство, семью, личную жизнь и прочее персональное дерьмо. Скажешь словечко, а потом жалеешь всю жизнь.
Похоже, я возглавляю список самых необщительных актёров. Что тут сделаешь? У меня не хватает времени для самого себя. Откуда у меня возьмётся время для других?
В киноиндустрии есть лишь один стандарт, который мне по-настоящему нравится. Это стандарт для пресс-интервью – один час. В самый раз, чтобы наговорить ерунды и не дать журналистам подобраться к твоим внутренностям.
Кто-то считает меня секс-символом, кто-то считает меня седым пердуном, а мне самому не хочется разубеждать ни тех, ни других.
Мне не нравится титул "Самый сексуальный мужчина из ныне живущих". Потому что он косвенно предполагает наличие сексуальных мертвецов.
Самые страшные люди – это те, которые пытаются понравиться всем.
Можно быть грустным. Или злым. Или раздавленным. Или безумным. И каждый раз можно найти для себя оправдание. Но нельзя быть скучным. Потому что для тех, кто скучен, не существует никаких оправданий.
Имеется у меня одна проблемка: совершенно не умею запоминать хорошие шутки.
Дикие кролики вечно лезут под колёса, как безумные. Даже странно, что за всю свою жизнь я сбил лишь одного. Это было поздней ночью. Что-то долбанулось о бампер, и я ударил по тормозам. Я сразу понял, что это кролик, и вышел из машины, чтобы удостовериться – жив он или мёртв. Если бы кролик оказался жив, я бы, наверное, просто спихнул его с дороги – чтобы он оклемался и ушёл в лес. Но он был абсолютно мёртв. И я подумал: "Какого чёрта пропадать добру?" Так что я взял его с собой, а потом изжарил его на открытом огне. Кролик был толстый, вкусный, нажористый. И главное, я точно знал, что он свежий. Редкое ощущение, если ты привык отовариваться в супермаркете. ( Работа и заработок сегодня воспринимаются слишком серьёзно. )

Я – хохол.
Беда России в том, что у нас нет среднего уровня. Чуть что – гениально, звезда! А вот если бы существовал крепкий средний уровень, было бы легко понять, что выше среднего уровня, а что ниже. Что произведение искусства, а что – просто так.
Я отлично дою коров. У нас в деревне была корова Музя, которая всегда ждала, когда я встану спину размять, чтобы задней ногой полное ведро молока выбить. Но это она не со зла – просто немного вредная была.
Сейчас можно бить себя в грудь и говорить, что был диссидентом. Но я диссидентом не был. Я читал Ленина и хорошо знал историю КПСС.
Радоваться за другого – сложнее, чем его жалеть.
Я понял, что стал взрослым человеком, только тогда, когда не стало мамы.
Когда мама впервые пришла на мой "Старинный русский водевиль", она весь спектакль проплакала. Я говорю: "Мамочка, что же вы плакали? Это же водевиль". А она говорит: "Очень смешно было, вот я и плакала".
К маме надо обращаться на "вы".
Десять лет назад, когда мама ещё была жива, мы поехали вместе в нашу деревню под Киевом. Подошла к нам моя старая подружка Тамара и говорит: "Шановний Сергей Васильевич, просим не отказать нам и выступить перед зрителями". Я страшно растерялся, пришёл в клуб, а там – вся деревня. Я рассказывал что-то, читал, пел, и все смеялись, аплодировали. А потом они говорили моей маме: "Уважил нас Серёжка. Не побрезговал".
Жизнь стала очень быстрой, и люди стали очень громко разговаривать.
Жизнь у меня такая: приехал, поменял пиджак и снова уехал. И я так к этому привык, что, когда наступает время отпуска, даже не могу сообразить, чем себя занять.
Однажды я чуть было не купил мотороллер. Но меня дружок отговорил. Говорит: "Зачем он тебе нужен?" Я говорю: "Представь себе: кругом пробки, а я спокойно еду в театр". А он говорит: "Ага, а вся Москва кричит: посмотрите – вон Маковецкий в театр поехал".
Последний раз я был в метро год назад. Я страшно торопился на спектакль, а в городе была сумасшедшая пробка. Я тогда подумал: "Хорошо было бы, если б в метро звучала лёгкая музыка". Просто в метро всё слишком мрачно. Когда люди заходят в подземелье, у них и лица становятся подземельные.
Ненавижу опаздывать. Заставлять людей тебя ждать – это глупость и неуважение. Прежде всего к самому себе.
Не понимаю, как молодой актёр может выйти на сцену с брюшком.
Когда я на сцене, я вижу всю публику. В молодости я думал, что надо пытаться пробить всех, но теперь понимаю, это ошибка. Того, кому жена сказала "пошли в театр, всё уплочено", никогда не пробить.
Актёр всегда получает от спектакля больше, чем зрители.
Когда актёр говорит, что устал от известности, он врёт. Как известность может досаждать?
Мне не всё равно, как я одет. Но актёрам гораздо проще, чем актрисам. Если у актёра есть один хороший смокинг – у него всё в порядке. А у актрис все платья – одноразовые. И чем платье более запоминающееся, тем сложнее надеть его второй раз.
У актёров не бывает пенсии. Не представляю, чтобы я сидел на берегу Адриатического моря, грел ножки и смотрел на чаек.
Я не боюсь старости. Её незачем бояться. Нужно лишь понять, как её встречать.
Я всегда давал списывать.

Esquire сентябрь 2009

По материалам публичных выступлений и пресс-конференций

Я такой же, как все. Порежусь – и пойдёт кровь.
У меня одна из самых длинных музыкальных карьер в мире. И я страшно горд, что стал тем избранным, кому была дарована неуязвимость.
Я стал музыкальным ветераном ещё тогда, когда был ребёнком.
Все, кто стал звездой в детстве, проходят через один и тот же период страданий. В какой-то момент ты уже не тот очаровательный ребёнок, каким был совсем недавно. Ты растёшь, и это не нравится тем, кто вокруг тебя. Потому что они хотят, чтобы ты был маленьким вечно.
Мой отец был гениаьльным менеджером. А я хотел, чтобы он был просто отцом.
Я думал о структуре музыкального произведения с детства. Пожалуй, самое большое влияние на меня оказал Пётр Чайковский. Если вы возьмёте "Щелкунчика", то увидите, что каждая мелодия там – это хит, все до единой. И я подумал: "А почему в поп-музыке не может быть такого альбома, где каждая песня – это хит?"
Самый лучший способ научиться – это смотреть на то, как работает мастер.
Я всегда хотел создавать музыку, которая будет влиять на последующие поколения и вдохновлять их. Ну, в самом деле, кому интересно быть смертным?
Я никогда не говорил: "Я – Иисус". Но, наверное, какие-то параллели между Христом и мной всё же есть. Может быть, я был послан сюда, чтобы нести благую весть через танец. Но у меня нет никакого комплекса мессии.
Почему вы не говорите людям, что я пришелец с Марса? Напишите, что я пожираю живых куриц и каждый вечер устраиваю ритуал вуду. Люди поверят всему, что вы скажете, потому что вы – журналисты. Но если я, Майкл Джексон, скажу: "Я – пришелец с Марса, пожираю куриц живьём, и каждый вечер у меня танец вуду", люди скажут: "Чёрт, этот Майкл Джексон безумец. Он совсем спятил. Теперь вообще ни одному его слову нельзя верить".
Если бы все те обитатели Голливуда, кто перенёс пластическую операцию, решили бы в один момент уехать на каникулы, в городе не осталось бы ни одной живой души.
Чем больше звезда, тем больше лжи.
Людям кажется, что они знают меня, а мне кажется, что они ошибаются.
Мне нравится E.T. (персонаж фильма "Инопланетянин" Стивена Спилберга. – Esquire), потому что он напоминает мне меня самого. Кто-то из другого мира спустился сюда, на землю, и ему 800 лет, и он способен научить тебя мудрости и способен научить тебя летать. Это же великая вещь. Разве есть кто-то, кто не хочет научиться летать?
Я мечтательный и творческий человек. Господь дал мне определённые таланты. Ненавижу эту аналогию, но я в чём-то похож на Диснея – я талантлив, но не умею управляться с делами.
Я никогда не боялся выйти на сцену. Я чувствую себя там значительно комфортней, чем где-то ещё.
В доме, полном людей, легче всего почувствовать себя одиноким.
Я всегда хотел немного внимания.
Если, приходя в этот мир, ты чувствуешь, что любим, и, покидая его, ты чувствуешь то же самое, то всё, что произойдёт между двумя двумя этими событиями, поправимо.
Самая сильная вещь в мире – это человек и его молитва.
Так хорошо быть живым.

Esquire сентябрь 2009

Актёр, 42 года, Нью-Йорк

Никогда не думал, что начну сниматься в кино. Мне всегда казалось, что я буду полжизни нарезать сэндвичи в дешёвой забегаловке, а потом женюсь на какой-нибудь толстой дуре с обвисшими сиськами.
Я стал актёром случайно. Я всерьёз занимался борьбой, а потом здорово повредил себе шею. С борьбой было покончено. я уже собрался переметнуться в бейсбол и тут вдруг влюбился в одну девчонку. Нужно было чем-то поразить её, и я подумал: "Может, стать актёром?" Помню, в ту ночь я спросил у Бога: "Господи, можно я наплюю на бейсбол? Ведь я так люблю эту девчонку". Я не услышал ответа, но, судя по всему, он сказал "да".
Меня действительно так зовут: Филип Сеймур Хоффман. Обычно меня раздражает, когда люди используют своё второе имя. Мне это кажется очень претенциозным. Но это не мой случай. Просто на тот момент, когда я оказался в кино, в мире уже существовал один актёр по имени Филип Хоффман, а два Филипа Хоффмана – это уже слишком. Так что мне пришлось добавить Сеймур.
А ведь я немного выше, чем всем кажется.
Мне нравится, что моё тело и моя внешность позволяют мне играть именно того, кто мне больше всего интересен, – любого человека. ( Моя жизнь проходит в состоянии вечной паники. )

Кинорежиссёр, 50 лет, Санкт-Петербург

У меня нет круга общения, я редко выхожу из дома, не поддерживаю старых знакомств и терпеть не могу пустопорожних разговоров.
Я вырос в промышленом центре, где не существовало никакой другой логики, кроме как "все побежали, и я побежал". Единственное, чем я отличался от остальных, – я любил делать бомбы из наборов "Юный химик". Я знал много разных составов, смешивал и взрывал.
Я даже в Монреале один раз попал в обезьянник. Так, по глупости. Потому что они законопослушные, а я – нет. Полицейскому одному не понравился, вот и всё. Послал его на хер, потому что он меня заставил стоять в миграционной очереди, а я на фестиваль опаздывал. Он пистолет вытащил, наручники, заставил меня руки за голову положить – в общем, весь набор. У нас бы всё проще было: милиционер даст тебе по башке, и ты сидишь тихо.
Я никогда не голосовал. Раньше на выборы насильно гоняли, но я бросал пустой листок. Я и комсомольцем был, но в моё время даже хулиганы были комсомольцами.
Свою первую зарплату я получил после 9-го класса – за то, что вещи в экспедиции таскал да в лодке грёб. Мы по озёрам Челябинской области ездили – лечебные грязи искали. Это совсем глухие места – мы на уазике несколько дней по лесу ехали, чтобы до них добраться. А в этих озёрах чудовищная концентрация соли, и вода совершенно чёрная. И ни души – ни рыбы, ни лягушек. В таких местах, думаю, и писатель Иванов-то не был.
Я не знаю, сколько стоит хлеб в магазине. Чего мне по магазинам ходить? У меня жена и дети.
Моему старшему сыну восемнадцать лет. Только какой он взрослый? Жениться он не собирается. Я вообще не знаю, что он делает. Он с малышами в прятки играет до сих пор. Хотя он очень умный парень – отличник, один из лучших у себя на курсе. Только он живёт в очень замкнутом мире. Это называется инфантилизм, это сейчас у многих развито. Но это совсем другой мир, и я его не понимаю.
У меня плохая память на всё современное: ни имён, ни названий, ничего не помню.
Изменилась ли моя жизнь за последние десять лет? Да, наверное. Дети выросли, фильмов прибавилось, родители болеют. Ну и каналов стало больше по телевизору.
У каждого режиссёра есть только один хороший фильм. Мне нравится "Про уродов и людей".
Данелия – хороший режиссёр, он никогда не скатывается в гайдаевскую комедию. Я не люблю такое кино, когда все кричат и бегают.
Даже не помню, когда я последний раз смеялся.
Я всегда хотел экранизировать роман "Камера обскура" Набокова. Но, думаю, не смог бы, как он, уехать и писать на чужом языке. Хотя в молодости у меня было такое желание. А потом устроился на работу, и всё само собой забылось.
Я не считаю кино искусством. Искусство – это когда человек что-то делает один. Художник создаёт искусство, писатель создаёт искусство, но когда ты зависишь от пятидесяти человек – какое это к чёрту искусство?
Никогда не выяснял своих отношений с Богом. Мне, в отличие от Терри Гиллиама, и так всё понятно.
От окружающего мира я спасаюсь у себя в комнате. Сажусь и занимаюсь своими делами. Дома меня почти никто не трогает, дома меня уже все знают.
Я люблю старые трамваи. В этом нет никакой метафоры современности, никакой булгаковщины. Красивые они, вот и всё.
Я не знаю, хороший ли я человек или плохой. Не мне судить. Умру – узнаю.
Я всегда ношу тельняшку, привык уже.

Esquire июль-август 2009

Инженер, 76 лет, Сан-Франциско

Мне нравится, что обо мне никому ничего не известно.
Я очень хорошо помню, как в 1966 году ко мне подошёл один звукоинженер и сказал: "Да кому он нужен, этот звук? Ты, парень, просто время зря тратишь. Людям интересны картинки, людям интересны звёзды, людям интересен блеск. А кому интересен звук?" С такими речами я сталкивался всю свою жизнь.
Я всегда знал, что тот, кто решит проблему подавления шумов, будет обеспечен работой и деньгами на всю жизнь.
Совершенно точно я видел себя в списке самых богатых американцев от журнала Forbes, но не могу вспомнить, на каком я был месте.
Моя память никогда не даёт мне забыть о том, какой же я всё-таки старый. Я помню, как ещё в 1949 году мы обсуждали с кем-то, упадут ли когда-нибудь цены на магнитофоны. Тогда магнитофон Ampex-200 стоил 4000 долларов, что в сегодняшнем эквиваленте равняется 31 тысяче. Единственное, чего я не помню, на чём мы сошлись. Кажется на том, что дешевле 2000 долларов магнитофоны не будут стоить никогда.
Я не верю в прогнозы. Они редко сбываются. Я помню, как во время Второй мировой все говорили о дивном новом мире пластика. О том, что в ближайшем будущем он заменит всё – стекло, дерево, натуральные волокна. Если бы это оказалось правдой, леса перестали бы вырубать ещё тридцать лет назад. А вместо хлопковых полей были бы поля для гольфа.
Я всегда хотел научиться изобретать простейшие, но революционные вещи. Ведь кто-то же изобрёл болт и гайку.
Чтобы быть хорошим изобретателем, нужно, в первую очередь, научиться предвидеть. Я понял это ещё в самом детстве. Наш дом в Сан-Франциско был построен в 1904 году оснащён одновременно газовым и электрическим освещением. Меня всегда поражало это: неужели архитектор не мог догадаться, какой вид освещения победит в самое ближайшее время?
Мне кажется, что большинство изобретений начинается с того, что изобретателя просто что-то серьёзно не устраивает.
Нельзя противиться технологиям. Меня восхищает история, имевшая место в 1930-х годах в Айове. Тогда только появились кондиционеры, и многие владельцы кинотеатров отказывались их ставить у себя в залах. Они считали, что это идиотское изобретение, и к ним без всяких кондиционеров валят толпы народа. А потом многие просто разорились. Потому что все зрители ушли к тем, у кого в залах работали новенькие машины. Как мне рассказывал мой друг из Айовы, летом там стоит адская жара, и он, например, стал ходить в кино только для того, чтобы спокойно посидеть в холодке.
Приходя в кинотеатр, люди, как мне кажется, редко задумываются о том, что звук сегодня гораздо реалистичнее, чем видео.
Я знаю, что цифровые технологии дешевле и эффективнее, но у меня всё равно остаётся ностальгия по тем временам, когда звук был более человечным и уютным.
Очень важно в тот момент, когда все говорят вам, что продукт готов на 100 процентов, сказать: "Да вы что, обалдели, что ли?"
Зачастую в поражении скрыт успех. Важно лишь вовремя разглядеть его.
Я помню, что в первый раз, когда я услышал, что моё имя стало нарицательным, у меня был шок. Это было очень-очень давно. Я выходил из лондонской Pye Records и тут вдруг услышал, как кто-то сказал кому-то: "Слушай, отправь завтра вот эти долби в студию". Это был единственный раз в жизни, когда мои волосы встали дыбом.
До недавнего времени я старательно вычёркивал из пресс-релизов фразы типа "ведущий производитель", "крупнейший мировой поставщик", а потом все привыкли, и эти фразы просто перестали там появляться.
Никогда не устраивайтесь на работу туда, где вам не позволяют брать в деловые поездки жену.
Помню, что когда я в первый раз посмотрел "Звёздные войны", я решил, что это комедия.
Бессмертие может быть интересно лишь детям и сумасшедшим.

Esquire июль-август 2009

Биолог, секвенировавший геном человека, 62 года, Роквилл, штат Мэриленд

Я не составил бы карты человеческого генома, если бы мне не хватало уверенности в себе.
У меня всегда было предчувствие, что моя жизнь будет исключительной. Некоторые называют это манией величия.
Везёт тем, кто к этому подготовлен.
Совершенно ясно, что жизнь начинается с рождением и кончается со смертью. И если бы большинство населения нашей планеты понимало это, люди жили бы совсем иначе. Мы всегда норовим объяснить с помощью религии или волшебства то, в чём не можем разобраться, но и рай, и ад находятся здесь, на земле, и мы всё время попадаем из одного в другой.
Трудно не быть фаталистом хотя бы отчасти.
Каждый, у кого нет денег, чтобы обеспечить себе независимость, вынужден мириться с огромным количеством всякой всякой чуши.
Во Вьетнаме я видел людей, которые отказывались от жизни и умирали, но видел и других, у которых не было шанса выжить, а они всё-таки выжили. Человеческий дух – могучая субстанция.
Там же, во Вьетнаме, у меня была такая глубокая депрессия, что я решил покончить с жизнью. Когда я заплыл далеко-далеко в океан и оказался там, среди всех этих акул, барракуд и морских змей, то подумал: "Какого дьявола я здесь делаю?" Развернулся и поплыл обратно так быстро, как только мог. Это был один из самых важных моментов в моей жизни.
Проще продолжать делать то, что делаешь, чем рискнуть всё потерять, попытавшись сделать что-то новое.
Попробовать заново прожить свою жизнь, всё равно что попробовать воспроизвести заново всю историю эволюции. Вы можете повторить этот сложнейший эксперимент тысячу раз и ни разу не получить двух одинаковых результатов.
Если бы у нас были умные правители, они бы сейчас решали проблемы охраны окружающей среды, а не пытались защитить промышленность, которая создаёт эти проблемы.
Слава вредна по самой своей сути. Из-за неё у людей складывается о вас предвзятое мнение, и это вам постоянно мешает.
Жизнь на нашей планете легко могла появиться извне. Скорее всего, так оно и было.
Видимо, я отличаюсь от других тем, что могу работать с большим количеством независимых переменных.
Не представляю, как можно жить в этом мире, если не умеешь постоянно смеяться над собой.
Мне бы надо быть или повыше, или похудее.
С научной точки зрения гораздо безопаснее консервировать ядерные отходы и хоронить их где-нибудь в глубокой шахте, чем продолжать жечь бензин и солярку, загрязняя атмосферу миллиардами тонн углекислого газа. Сейчас мы губим всю окружающую среду, потому что люди боятся атомной энергии.
Если вы просто живёте в маленьком уютном пригороде и черпаете свои знания из кино и телевидения, вы едва ли поймёте, что такое жизнь.
В аэропорту, в толпе или за границей я пытаюсь представить себе различия в генетических кодах людей, которых вижу вокруг. И меня поражает то, как мало нашлось бы этих различий.
Будь то алкоголь, наркотики или что-то другое, львиная доля населения нашей планеты старается отвлечься от своих житейских невзгод.
Если бы люди уделяли больше внимания себе и своему душевному благополучию, всё общество от этого только выиграло бы.
Жаль, что раньше я не знал того, что знаю сейчас. Тогда я охмурил бы гораздо больше цыпочек.

Esquire июнь 2009

Гольфист, 33 года, Уиндермер, США

Я чёртов торчок, и гольф – мой наркотик.
Я не люблю, когда люди находят в гольфе какой-то эротический подтекст. Да, эта игра заключается в том, что элегантно одетые мужчины проталкивают маленькие белые шары в узкие чёрные отверстия. Никакого подтекста. Всё. Точка.
Хоккей – это игра для белых. Баскетбол – игра для чёрных. А гольф предназначен для тех белых, которые одеваются как чёрные сутенёры.
Мне бы хотелось, чтобы людей очаровывал в гольфе не окружающий его образ жизни, а сама игра.
Гольф – это то, что я делаю. Но это не то, чем я являюсь. Ненавижу, когда меня воспринимают только как чувака с клюшкой.
Не думаю, что я – Великая Чёрная Надежда. Я просто игрок в гольф, в жилах которого течёт чёрная кровь. И азиатская тоже.
Я не хочу быть лучшим чернокожим игроком в гольф. Я просто хочу быть лучшим игроком.
Очень часто единственным, что толкает тебя к победе, является желание надрать кому-то задницу.
У тебя не должно быть друзей в спорте. Какими бы вы ни были друзьями в обычной жизни, в спорте, в тот момент, когда начинается соревнование, ты должен хотеть уничтожить этого человека. И только потом, когда всё окончено, вы можете снова пожать руки и пойти, например, обедать.
Никогда не заставляйте своих детей заниматься спортом. Меня не заставлял никто. Мой отец никогда не говорил мне: иди и играй. Скорее, я спрашивал его: можно, я пойду поиграю?
Я всегда старался жалеть всех, кому мяч попадает в голову.
В одном идиотском фильме я видел следующую сцену: здоровенный парень привязал другого, избитого и тощего, к стулу. Там была такая тревожная музыка, и всё такое, и этот здоровенный парень говорит тому, тощему: "Я сейчас прошибу твою голову, но я уважаю последнюю волю. Скажи, что ты выбираешь – бейсбольную биту или клюшку для гольфа?" И тогда этот парень говорит: "Клюшку". Я до сих пор не могу его понять. Неужели он решил, что так у него больше шансов? На что он надеялся?
Если ты не умеешь смеяться над собой, у тебя никогда не будет права смеяться над другими.
Жизнь похожа на газовую плиту. Ты можешь прибавить огня и можешь убавить. Ты даже можешь выключить его вообще. Но если ты так сделаешь – ты идиот.
Я не люблю и не умею готовить. И собираюсь научиться не раньше, чем доставка пиццы станет уголовным преступлением.
Хорошая физическая форма не всегда идёт от правильно выбранного вида спорта. Очень часто это просто правильный выбор ресторана.
Рост в гольфе имеет не большее значение, чем вес в шахматах. Если вы возьмёте пятёрку лучших игроков планеты, я буду в ней самым маленьким.
Сегодня в гольф играют даже слепые, и это та вещь, в которую я практически не могу поверить. Однажды, в какой-то из игр НБА, Майкл Джордан забросил трёхочковый мяч с закрытыми глазами. Это, конечно, достижение. Но это баскетбол. Вы даже представить себе не можете, как тяжело играть с закрытыми глазами в гольф. Так что я снимаю шляпу перед всеми, кто не может видеть, но играет в гольф. Ну и перед одноглазыми тоже. Что касается меня, то, если я зажмурю один глаз, я никогда не смогу сделать правильный удар.
Если кто-то думает, что может легко надрать меня в пинг-понг, он здорово ошибается.
Если ты устаёшь от ходьбы – беги.

Esquire июнь 2009

Про актёрское мастерство я знаю очень мало. Зато я необычайно одарённый притворщик.
Я всего лишь нью-йоркский чувак, который случайно оказался в Лос-Анджелесе, сделал вид, что он актёр и ему поверили. Всё очень просто: я вырос на улице, и поэтому кинобизнес для меня – это такой цыганский рай, где куча простофиль и дурачья, которые поверят тебе, что бы ты ни сказал.
Благодарен ли я своему отцу? Благодарен ли я Дауни-старшему? Да, благодарен, но с оговорками. Он сделал меня актёром в пять лет. Но не потому, что хотел посвятить меня в своё ремесло, а потому что посчитал, что таскать меня на съёмки будет дешевле, чем нанять няню. К тому же в "Загоне" (фильм 1970 года режиссёра Дауни-старшего, рассказывающий о собаках, которые ожидают смерти в питомнике. – Esquire) он заставил меня играть щенка. Так что моя кинокарьера началась в пятилетнем возрасте с реплики: "А почему у тебя на яйцах не растут волосы?", обращённой к актёру, который исполнял роль мексиканской голой собачки.
Любовь моего отца была суровой, и именно за это я ему больше всего благодарен. Я помню, как однажды, в 17 лет, я позвонил ему из телефонной будки и сказал, что у меня нет денег не только на еду, но даже на жетон для метро. Он сказал: "Позвони друзьям". Я сказал: "Уже звонил, у них тоже ничего нет". Тогда он просто повесил трубку, перед этим успев бросить что-то вроде "извини, парень". Таким образом, мой отец сделал всё для того, чтобы уже в 17 лет я научился сам зарабатывать себе на жизнь. ( "Будем импровизировать, чувак. Главное, чтобы этот Тобэк перестал болтать свою пидорскую херню" )

Обычно перед началом интервью я спрашиваю: вам нужен интересный материал или правдивая история?
Что я могу сказать: перед вами человек, который узнал о гибели своего отца, сидя в полицейском отделении города Мельбурна, куда был доставлен по подозрению в краже со взломом.
Люди считают меня угрюмым. Ну что ж, наверное, это потому, что я и правда написал кучу песен про смерть и прочее дерьмо.
Я австралиец. Я вырос в Австралии – в стране, у которой никогда не было своей культуры, кроме, конечно, культуры аборигенов. И, наверное, именно за это я больше всего благодарен ей – за то, что она заставила меня искать что-то в других странах. А поиск – это самое важное, так мне кажется.
Я убеждён, что Америка так или иначе ответственна за все самые страшные трагедии последнего времени. С другой стороны, я понимаю, что именно оттуда пришли многие великие культурные явления. Поэтому Америка для меня, как Библия: в ней есть истории ужаса, а есть истории любви.
Любовь – это всегда обещание, а я люблю давать обещания.
Я люблю рок-н-ролл. Это невероятная революционная форма самовыражения, способная изменить человека так, что он сам себя перестаёт узнавать. Впрочем, я вынужден признать: в рок-н-ролле очень много говна. Очень.
Я вам не Спрингстин.
Я не могу и не хочу притворяться обычным человеком, как это делают многие рок-звёзды. Сама идея того, что богатые музыканты изо всех сил пытаются доказать, что они просто обычные люди, вызывает у меня падучую. Это очень болезненная штука: доказывать, что ты такой же, как все, будучи внутри надменным и горделивым. Поэтому я и не играю в обычного человека и не пишу для обычных людей песен. ( Сломать пианино сложнее, чем сломать гитару. Зато пианино дольше горит. )

Я не Мартин Лютер Кинг. У меня нет мечты. Но у меня есть план.
Я родился в Нью-Йорке, вырос в Нью-Йорке и большинство моих фильмов снято в Нью-Йорке. Так что, похоже, я нью-йоркский режиссёр.
Когда я говорю людям, что пошёл в киношколу, чтобы стать режиссёром, чаще всего я слышу: ну ты и придурок.
Никто не способен убить в человеке так много устремлений и мечтаний, как его родители.
У меня никогда не возникало каких-либо серьёзных проблем со словом "нигер". Когда мне исполнилось восемь, мы переехали в бруклинский район Коббл-Хилл. Тогда там жили одни итальянцы. Пару раз итальянские пацаны действительно назвали меня нигером. А потом они увидели, что следом за нами никто не спешит переезжать, и во всём районе чёрными были только мы. Тогда они перестали называть нас нигерами, и больше я с этим не сталкивался.
А ведь люди считают меня злобным чёрным карликом, который слоняется из угла в угол в состоянии перманентной неконтролируемой ярости.
Я был настоящим фриказоидом во времена диско. Но у меня не было афро, серебряных штанов из полиэстера и рубашки в стиле "рассвет в Акапулько". Я просто сидел дома и иногда ходил покупать пластинки.
Люди с червоточиной гораздо интереснее тех, кто безупречен. Это говорю вам я, человек с червоточиной.
Одна из главных составляющих хорошего фильма – это режиссёр, который встаёт засветло.
В целом, я люблю критиков. Это люди, которые в какой-то момент выстраивают тебя, а потом разрушают. А потом – если ты счастливчик – они выстраивают тебя снова.
Мне очень хочется, чтобы люди выходили из кинотеатров взвинченными, чтобы они спорили о чём-то, ругались. А они выходят с кислыми рожами и начинают искать туалет.
Большинство плохих фильмов снимаются только потому, что люди идут на всякое дерьмо от отчаяния. Возьмите "Марш пингвинов". Ведь люди смотрели его из-за того, что в этот момент в кинотеатрах больше не было ничего интересного. Неужели хоть кто-то пойдёт на документальное кино про пингвинов, если рядом идёт что-то хорошее?
Мне всегда казалось, что главная цель кинематографа – это заставить людей посмотреть на то, о чём они давно забыли.
Разница между голливудскими персонажами и моими очевидна: мои – это жизнь.
Мне нравится развенчивать мифы. Например, миф о том, что чёрный мужчина – это помешанный на сексе жеребец с десятифутовым членом.
Я сочувствую женщинам, которые снимаются в кино. Им приходится идти на компромисс гораздо чаще, чем мужчинам. Все, что они слышат, – это "Покажешь сиськи? А жопу? Понимаешь, нам нужен зритель". И женщина, как правило, соглашается. Она знает: правила таковы, что решения здесь принимают мужчины. Но сами эти мудилы скорее согласятся, чтобы их голову снесли прямым попаданием ракеты, чем покажут самый краешек своего пениса.
Я всегда хотел, чтобы мои дети ходили в обычную городскую школу – так, как это делал я. Но я также всегда хотел жить так, чтобы не спорить с женой. Поэтому, когда она сказала, что хочет отправить детей в частную школу, мне пришлось плюнуть на свои принципы и отдать их в частную.
Думаю, я косвенно причастен к тому, что Обама стал президентом. Когда я встречался с ним, он сказал, что во время своего первого свидания с Мишель он потащил её в кино на мой "Делай как надо". Я ему говорю: "Слава богу, я снял этот фильм. Иначе тебе бы пришлось вести её на "Свой в доску" (комедия о белом студенте, который при помощи специальных пилюль превращается в негра, чтобы получить стипендию в Гарварде. – Esquire). А если бы ты её отвёл на это дерьмо, Мишель наверняка бы подумала: "С этим братом что-то не так". А кто знает, как бы всё обернулось без Мишель.
Я тщательно записываю имена для будущих персонажей. Они бесценны, потому что с имени начинается личность.
Не верьте никому из Клинтонов. Эти люди способны соврать, поклявшись на целой стопке Библий.
Самая лучшая молитва на свете очень проста: "Господи, позволь мне увидеть завтрашний день".
Я оптимист. И мой оптимистичный прогноз таков: мир катится в самую страшную пропасть, а на дне пылает пламя.

Esquire май 2009

Я человек не тщеславный.
В той жизни, где у меня были друзья – папа, мама, бабушки, дедушка, братья, тёти, дяди, – мне очень нравилось. Меня все любили, потому что я был первенец. А первенцам всегда везёт – на них расходуется море любви.
Моё главное потрясение детства случилось в тот момент, когда я впервые увидел, как мой отец проявлял собственную фотографию. Это был негатив на стеклянной пластинке формата девять на двенадцать. Я помню красный свет и, по-моему суповую тарелку, в которой был проявитель. И тут вдруг появляется изображение отца. Сначала лёгкий контур, потом начинается проработка: костюм, лицо, глаза. И я вижу портрет отца. И в то же время он стоит рядом. Вот такие пустяки способны сыграть немалую роль в жизни человека.
Процесс кино похож на проявку фотографий. Поначалу к тебе просто приходит человек, в куртке. В шапке или без, бритый или небритый. Девочка в макияже или, наоборот, без всего. Все они – это лишь скрытое изображение, контур, первое впечатление. Но вот оно постепенно проявляется, и ты находишь образ, который тебе нужен.
В кино, как на охоте или на рыбалке. Без усидчивости и без терпения ничего не бывает.
Я хорошо помню первые впечатления от театра. Мне было лет шесть, и бабушка повела меня в Театр юного зрителя на спектакль "Доктор Калюжный". Это была история про какого-то старика-учёного, который изобрёл что-то вроде гиперболоида. Но меня не это поразило. Меня поразило небо на сцене. День сменялся закатом, закат перешёл в ночь. Когда мы вышли на улицу, светило солнце. "Как же так, – сказал я, – ведь в театре уже ночь". "На то он и театр", – ответила бабушка.
Актёрская стезя меня никогда не прельщала.
Я очень люблю Горького за то, что его повесть "Детство" произвела на меня ещё в первом классе такое сильное впечатление. Я ведь больше любил лыжи и коньки, а читать не любил совсем. А вот Горького прочёл. Наверное, потому, что дед Горького напоминал мне моего дедушку Петра, а бабушка Горького – мою бабушку Тоню.
Человек всегда ищет себе пару, как зверь, как лев, как леопард. Или как птица.
А ведь в 1990-м, когда на Каннском фестивале моему фильму "Мать" аплодировали двадцать две минуты, это были аплодисменты Горькому.
У меня не было неразрешимых конфликтов с советской властью.
"День опричника" – это безумие, но в этом безумии схвачено нечто очень существенное, важное. Если взять и собрать в кучу всех преуспевающих в столице, в провинции и в малых городах, как раз и получится День опричника.
Из нашего сегодняшнего дня "Начало" (фильм 1970 года о работающей на фабрике девушке из провинциального города. – Esquire) выглядит, конечно, мрачно и подавленно. Но быт в "Начале" лучше, чем быт в молодость моих родителей, которые жили в бараке на стройке в Магнитогорске, где я и родился. Всё меняется, и я думаю, что через двадцать-тридцать лет сегодняшнее время тоже покажется весьма скудным. А может быть, наоборот, изобильным.
Если посмотреть мои картины подряд, получается история моей страны в двадцатом веке, как я её постигал.
Плохое настроение – это нормально. Надо просто держать хвост трубой и ушки топориком, как говорил слесарь Гера Иноземцев в цехе химочистки на Свердловском пенициллиновом заводе, где я работал. А иного не дано.
Для меня не существует скучной дороги.
Я мою посуду с удовольствием. И не потому, что я, как химик, со студенческих лет привык: сделал работу – моешь посуду. Мне нравится находиться в иллюзии.
Вообще, странное дело – всё это.

Esquire май 2009

Актриса, 41 год, Таос, США

Менее всего мне бы хотелось провести это чудесное утро в разговорах обо мне.
Я стараюсь говорить очень мало. Потому что в конечном счете мне очень быстро становится скучно от себя самой.
Довольно часто люди принимают меня не за ту, кем я являюсь. Многие считают меня сукой. Наверное, потому, что я высокая и образованная. А таких ведь мало кто любит.
То, что у моего отца был рак, я узнала только после его смерти. Мне тогда было десять, и мне специально никто ничего не говорил. Они просто отвезли меня в дом к деду и там сказали, что отца больше нет. Наверное, именно тогда я впервые поняла, что жизнь может измениться в один момент — и именно тогда, когда ты этого совсем не ждёшь. Вот ты сидишь дома с матерью, смеёшься, играешь, обнимаешь её, а потом, минуту спустя, тебя просят надеть твой лучший наряд, сажают в машину и ты узнаёшь, что у тебя больше нет отца.
К сожалению, детям свойственно винить себя за ошибки родителей.
Мне кажется, что очень часто тебе помогают сформироваться не великие учителя, а, наоборот, их отсутствие. Точно так же, как те моменты, когда тебя игнорируют, гораздо важнее тех, когда тебя прославляют.
Мало кто верит в это, однако в колледже я была самой последней из группы, кто поцеловался с мальчиком, а до 20 лет я даже не знала, кто такие лесбиянки. ( А вообще-то я чокнутая. )

35 лет, биатлонист, Тоблах, Италия

Нет ничего более непостоянного, чем быть первым.
Про себя я могу сказать немного. Я норвежец из простой крестьянской семьи, где было девять коров и пятеро детей и где коровам иногда уделяли больше внимания, чем детям.
Иногда я жалею о том, что есть какие-то вещи, которых про меня не знает никто. Например, я офигительно хорошо хожу по натянутому канату, а в детстве мечтал стать не лыжником, а спортивным фотографом. Даже фотоаппарат купил.
В детстве меня приучили к точности. Так что я начинаю нервничать, если опаздываю на интервью даже на пять минут.
Я не люблю приходить к финишу четвёртым.
Многие считают, что победа – это диета. Но это чушь. Я ем всё. Помню, как однажды перед соревнованиями я сожрал два пакета чипсов и выпил банку колы. И был первым.
Не думаю, что алкоголь – это зло. Главное вовремя остановиться. Я, например, ещё в 12 лет решил, что не буду пить, и с тех пор меня и не тянет. Правда, по праздникам, когда все напиваются, мне слишком часто приходится водить машину.
Гонки выигрывают люди. Но не нужно недооценивать инвентарь.
Чтобы выигрывать в биатлоне, вы должны знать своё оружие до последнего винта. Вас могут разбудить ночью и сунуть вам в руку стержень возвратной пружины, и вы должны тут же сказать: "Это стержень возвратной пружины, ребята".
Пылесосы занимают особое место в моей жизни. Куда бы я ни поехал, я всюду беру с собой пылесос. Ведь двести дней в году я нахожусь вне дома, и все эти двести дней я вынужден полагаться на чужие стандарты чистоты. На первый взгляд, ковровые дорожки в гостиницах выглядят чистыми, а на самом деле там полно бактерий. И никто не избавит вас от них – только вы сами. Кстати, ездить с пылесосом – не моя идея. Я перенял её у старших друзей по команде.
В биатлоне довольно много людей, которым свойственно говорить различные глупости.
В отношении к женщинам биатлонисты не сильно отличаются от всех остальных: нам нравится, когда у женщины ясный взгляд и красивая жопа.
Нельзя ни в чём винить снег.
Самые рискованные моменты моей жизни – это те, которые я провожу в седле на спине лошади. Кому-то это покажется смешным, а для меня это настоящий риск. Ведь я до сих пор не могу понять, как можно управлять животным, которое, по-моему, лишь немногим меньше слона.
Мне нельзя болеть. Поэтому я стараюсь никому не пожимать руку. В Норвегии это удаётся легко, а во всех остальных странах люди так и норовят сунуть тебе свою ладонь. Беспечность этих людей меня поражает: неужели они не понимают, насколько велика опасность заражения?
Мы, биатлонисты, пожалуй, часто бываем не в себе.
Старайся работать только с теми, кто сильнее тебя. Именно такие люди помогают тебе расти.
На земле существуют три вещи, без которых я могу легко обходиться: алкоголь, роскошь и молочные продукты.
Я живу в Италии. Мне нравятся её горы, её природа, её кухня. Но я норвежец, и мне нравятся норвежцы. А таких людей, как мы, уже не осталось в Европе: в норвежцах нет европейской прагматичности и тяги к роскоши, норвежцы не делают разницы между богатыми и бедными, и в Норвегии у знаменитостей никогда не бывает проблем. Ведь норвежцы очень деликатны и никогда не будут к тебе лезть з фото или автографом. В Европе всё не так. Там люди абсолютно безумны: не так давно один человек посреди лета просил меня поставить автограф на его лыжах.
Пулю нужно уважать.

Esquire апрель 2009