Актриса, 56 лет, Лос-Анджелес

Тому, кого боги наградят хорошими сиськами, в придачу они дадут жизнь, полную испытаний.
Я замечаю, что ближе к старости люди часто стараются возвращаться к тому, о чём мечтали в детстве. Я, например, хотела быть писателем. А ещё – певицей. Но пока я продолжаю сниматься в кино, и, значит, старость ещё довольно далеко.
Даже если бы я была в силах изменить что-то в своей прошлой жизни, я бы никогда не сделала этого. Вернуться назад и переделать что-то хотят только слабые люди. А я – даже с учётом всех неприятностей, которые со мной происходили в разные моменты жизни, – самая счастливая женщина в мире. Так что если я увижу машину времени – просто пройду мимо.
Поверьте: после всех этих лет работы на Голливуд я всё ещё не знаю в лицо и половины продюсеров.
Когда ты приходишь в кинобизнес, ты теряешь свою анонимность так же, как ты теряешь накачанный гелием воздушный шарик, когда рвётся нитка. ( ...люди, которые строги к окружающим, не умеют быть строгими к себе. )

Актриса, 36 лет, Лос-Анджелес

Люблю, когда всё немного невпопад.
Быть знаменитым – это всё равно что быть синей инопланетянкой. Одни такие: "Посмотрите на эту синюю инопланетянку, какая милая!" А другие такие: "О господи, не суйся ты к этой синей инопланетянке". Как бы они к тебе ни относились, в конечном счёте ты всегда будешь для них синей инопланетянкой.
Никогда не стараюсь специально быть неряшливой. Просто мне не кажется, что идеальная причёска и идеальное лицо – это красиво.
У меня всегда была склонность к высокой драме. Но когда я была моложе, эта драма частенько просачивалась в мою жизнь, и я попадала в не самые здоровые ситуации. Я имею в виду не только наркотики. Я тогда тусовалась с довольно непростыми людьми – настоящими отморозками, бандосами. Мне нужны были приключения, поэтому я оказывалась в ситуациях, в которых большинство людей никогда бы не оказалось. Но, так или иначе, я выжила.
Сниматься в кино иногда чудовищно скучно.
Ненавижу ходить на свидания. Это всё равно, что кинопробы какие-то. Я, правда, на нормальные свидания и не ходила толком.
Если мы с Джонни Деппом и Лео Ди Каприо родились в одно время, это вовсе не значит, что мы все друг с другом спим.
Куда бы я ни сунулась, получается какой-то паноптикум на выезде. Я могу быть немного бестолковой, немного неотёсанной, но умный человек меня всё равно поймёт.
Может, по мне и не скажешь, но я исключительно высокоморальная и заботливая, а в каких-то вещах страшная традиционалистка. Например, когда я была замужем, то обожала стирать. Потому что такова традиция, потому что сама я росла без всего этого. Когда я росла, мы не садились обедать всей семьёй, мы просто брали еду на кухне.
Сайентология позволяет мне не терять свои корни, оставаться на земле. Даже не знаю, почему люди считают её догматичной. Я сама человек сомневающийся, но сайентология следует за моей непокорной натурой. Она заставляет думать, и мне это нравится. К тому же она очень практична.
Я иногда воображаю, какой буду лет в 80, – такая старушенция с кошками, знаете.

Записал Сет Абрамович (Seth Abramovitch).
Esquire декабрь 2009

Актриса, модель, 45 лет, Нью-Йорк

На голландском "Фамке" означает "маленькая девочка". Но ко мне это плохо ладится. Во мне 5 футов и 11 с половиной дюймов (1,81 метра – Esquire). Всего-то какой-то ерунды не хватает до полных шести.
Пока я жила в Голландии, я даже не думала об актёрской карьере. Все мои мечты были вот такие крохотные, с кулачок. Но когда я оказалась в Штатах, я вдруг обнаружила, что все здесь мечтают по-крупному. Я спрятала свой кулачок в карман и тоже начала мечтать по-крупному.
Мы, голландцы, очень практичные люди.
Я всегда чувствовала себя кем-то вроде подкидыша. Ведь я родилась в семье, где две мои сестры были голубоглазыми блондинками.
Я всегда хотела играть женщин-супергероев (Янссен сыграла в трёх частях фильма "Люди Икс". – Esquire). Это беспроигрышная роль: женщины хотят ими быть, а мужчины хотят их трахнуть.
Вообще-то все супергерои носят плащи. Но запомнила я это только потому, что на какой-то из Хеллоуинов я нарядила свою собаку в костюм Супермена. Так вот: плащ там точно болтался.
И всё-таки комиксы хуже романов. Когда ты читаешь роман, ты просто водишь глазами слева направо. А в комиксах перед носом у тебя вечно мелькают эти дурацкие пузыри с текстом, и ты никогда не знаешь, какой из них читать первым.
Я не люблю читать в кровати. Кровать создана для других целей.
Моя мечта – найти такого мужчину, который каждую ночь рассказывал бы мне новую сказку.
Я никогда не жду от людей ничего хорошего. Если люди поступают со мной плохо, я говорю: ну вот, как всегда. Если люди поступают со мной хорошо, я говорю: ну надо же, какая неожиданность.
Всегда полезно найти в себе силы и сделать что-то бесплатно.
Я не хочу идти по чьим-то следам. Мы ведь живём не на минном поле, правда?

Записал Дэн Диви (Dan Deevy).
Esquire декабрь 2009

Актриса, модель, 30 лет, Нью-Йорк

Люблю большие бороды. В детстве я мечтала, что, когда вырасту, обязательно отпущу себе бороду поокладистей.
Режиссёры, в среднем, умирают в 52 года.
Снять по-настоящему нью-йоркский фильм очень трудно, потому что здесь и так каждую минуту разворачивается миллион фильмов. А снять квинтэссенцию нью-йоркского фильма просто невозможно.
Для меня протест – это пуританство, хороший дом и никаких татуировок.
Я очень разборчивая. Недавно вешала полки у себя в квартире и подумала, что никогда бы не хотела, чтобы мой парень был не в состоянии сделать подпорную стенку. И уж точно мне не нужен парень, который вообще не знает, что такое эта долбаная подпорная стенка.
В моём зачатии виноват порванный тюремный гондон (презерватив, который американским заключённым дают по выходе из тюрьмы. – Esquire). Мама уже намылилась сделать аборт, пошла в клинику, но вдруг почувствовала, что я шевелюсь. Она говорит, что в этот момент влюбилась в меня по уши. Но я тогда была совсем ещё песчинкой, так что, думаю, всё это брехня.
У женщин в нашей семье либо большая грудь и узкие бёдра, либо маленькая грудь и широкие бёдра. Я играла в одном фильме, где героиня говорила: "У меня лучшая жопа к югу от Четырнадцатой улицы". Когда моя мама это услышала, она аж покатилась: "У тебя?! Лучшая жопа к югу от Четырнадцатой?!" – "Ну спасибо, мам", – говорю. Это я всё к тому, что в том фильме пришлось использовать много дыма и зеркал, чтобы я соответствовала сценарию.
Обращаться с "узи" не так просто, как кажется на первый взгляд.
Я очень люблю папу, люблю брата и многих других, но по-настоящему сердце у меня замирает, только когда я думаю про маму и бабушку. Помню, они приехали в гости, и я их везла на машине. В первый раз. У меня нет детей, но, наверное, так себя ведёшь, когда едешь со своими детьми: сразу замечаешь, сколько же на дороге отморозков, всё время проверяешь зеркала, тащишься как черепаха. Даже бабушка мне тогда сказала: "А чего это мы так плетёмся?" Но у меня в тот момент было какое-то пронзительное чувство – в моей машине собралось три поколения, и я была за них ответственной.
Я очень тихая. Правда. Вот когда вы всё это будете расшифровывать, вы меня возненавидите.

Записала Шейла Робертс (Sheila Roberts).
Esquire декабрь 2009

Актриса, 49 лет, Париж

Люблю всегда и всюду приходить вовремя.
Если бы я не стала актрисой, я, скорее всего, сделалась бы чьим-нибудь секретарём. Печатать письма у меня всегда неплохо получалось.
Когда я решила поступать в Национальный молодёжный театр Англии, они отвергли меня буквально с ходу. Потом я попыталась поступить в Лондонскую драматическую школу, но они на меня даже смотреть не стали. Просто сказали: "Послушайте, зачем вам всё это нужно? У вас же нет таланта. А если вам так уж хочется играть Леди Макбет, поищите в телефонной книге контакты вашего местного драмкружка". И я сказала: "Благодарю за совет".
Меня никогда не смущали учителя, которые были младше меня.
Я всегда хотела быть на театральной сцене. Кино – это просто продукт потребления, а театр – это иная форма существования.
Мир кинобизнеса не считает неискренность пороком. Я давно заметила, что "до скорой встречи" здесь говорят только тем, кого не хотят видеть вообще.
Критики возненавидели меня после фильма "Под вишнёвой луной" (провалившийся в прокате мюзикл 1986 года, режиссёром которого был певец Принц. – Esquire). Это стало для меня настоящим боевым крещением. Или, если быть точнее, это были вёдра вылитых на меня помоев – рецензии на фильм были чудовищными. Так что после этого я решила: отныне я никогда не буду читать рецензии на фильмы, о которых я сама не могу сказать ничего хорошего. ( Даже умирая,</b> нужно продолжать наблюдать за жизнью. )

Актриса, модель, 28 лет, Нью-Йорк

У меня свои странности: я сплю на правой стороне кровати, макаю жареный картофель в шоколадный коктейль, и у меня нет сексуальных фантазий.
Надеюсь, мои фильмы переживут Страшный суд.
Меня часто сравнивают с Кейт Мосс. А мне просто нравится, как она выглядит – вот и всё.
Я хочу быть выносливой, я хочу быть стойкой, я хочу всегда оставаться в форме, и кажется, я хочу записаться в спортзал. Но, просыпаясь каждое утро, я всё равно веду себя как Мардж Симпсон и при этом похожа на кого-то из Гремлинов.
Я курю, и мне нравится это. Мне кажется, что чем легче ты относишься к курению, тем меньше вреда оно тебе наносит.
У меня прекрасные взаимоотношения с вином. Мы вместе уже 10 лет, и мы прекрасно понимаем друг друга.
Я ненавижу салаты, а кофе я всегда пью с молоком. Мне даже интересно: как скоро моя задница отяжелеет настолько, что коснётся пола?
Я не могу быть девушкой Бонда. Вы даже не представляете, как будет смотреться в бикини мой целлюлит.
Американские мужчины всегда обеспокоены тем, чтобы производить хорошее впечатление, и это утомляет. Зато они могут запросто подойти к тебе и сказать: "Может, сходим куда-нибудь вместе?" Англичане, конечно, на такое не способны.
В мужчинах мне нравится ум. Но если помимо блестящего ума мужчина готов предложить мне ужин с устрицами – мне это, пожалуй, понравится гораздо больше.

Записала Шейла Робертс (Sheila Roberts).
Esquire декабрь 2009

Актриса, 41 год, Лос-Анджелес

Кажется, я притягиваю мудаков.
Да, я снялась в "Детях кукурузы-4". Но работа порождает работу – вот мой девиз.
В моём шкафу полно скелетов. Но я часто заглядываю туда и прекрасно знаю, во что они одеты.
Я люблю оказываться в женской компании. Это всегда означает интересные разговоры и хорошее вино.
Ни одна женщина не может сказать, что она по-настоящему готова стать матерью до тех пор, пока она ею не станет.
Самый сложный период в воспитании детей – это кормление грудью. Твой мозг притупляется. Он выключается ровно наполовину, ты не можешь запомнить самых простых вещей, не говоря уже о том, чтобы учить роль, и ты чувствуешь себя абсолютно безмозглой. Мне кажется, что это состояние обязательно должно быть зафиксировано в медицине под названием "молочная лоботомия".
Если мужчина способен меня рассмешить, он уже на полпути к моему сердцу.
Меня не впечатляет "Оскар". Я не ищу признания у киноакадемиков. Я ищу его у своей матери. И это, конечно, во мне говорит маленькая девочка, которая сидит глубоко внутри меня и, кажется, никогда не вырастет.
Никогда не отказывалась от вечеринок журнала Vanity Fair.
Каждый раз, когда я наряжаюсь для какого-то события, своим нарядом я хочу сказать: вот как я сейчас себя чувствую. Например, сегодня я чувствую себя русской проституткой. Хотя это было уже давно. Я нацепила на себя топ от Стеллы Маккартни, весь утыканный перьями, у меня был чёрный макияж вокруг глаз и свисающие пряди волос. Когда я уже собиралась выходить, мама сказала: "Такой топ никуда не годится". Но что тут сделаешь, если в тот момент я хотела быть русской проституткой.

Записала Шейла Робертс (Sheila Roberts).
Esquire декабрь 2009

Актриса, модель, 36 лет, Лондон

Я могу показаться вам набором пошлости. Моя любимая птица – орёл, мой любимый цветок – роза, моя любимая книга – "Маленький принц".
Мне хочется верить, что я прошла через модельный бизнес, не запачкавшись. Просто прошла насквозь, познакомилась с хорошими людьми, взяла причитающиеся мне деньги и пошла дальше.
Я уважаю тех женщин, кто, овдовев, хранят вечную память по ушедшим мужьям.
Даже не могу себе представить, что я могу сделать со своей жизнью, чтобы она была ещё лучше.

Записал Терри Киф (Terry Keefe).
Esquire декабрь 2009

Актёр, 43 года, Париж

Да, я люблю отрицательные роли.
Когда мне было 17 лет, я поступил в цирковую школу. Но, слава богу, у меня хватило ума её бросить. В противном случае, сегодня перед вами сидел бы клоун – злой, опасный и почти наверняка разочарованный.
Меня никогда не беспокоила мысль о том, что я сын великого актёра (Жан-Пьер Кассель – известный театральный актёр, часто снимавшийся в кино. – Esquire). Наоборот, это очень помогает. Пока отец был жив, у меня всегда был кто-то, с кем можно было поспорить.
Нет, я не парень с улицы. Я вырос в хорошем районе и ходил в хорошую школу. Но я вырос на хип-хопе, и у меня даже брат этим занимается. Я всё время думаю о том, что хорошо было бы с ним поработать. В хип-хопе он король. Но, если быть честным, до Ву-Танга он всё же не дотягивает.
Вообще-то я не люблю рассказывать про свою жизнь, но иногда я всё же делаю это, и когда я делаю это, я понимаю: чёрт, вот этого-то как раз и не нужно было делать.
Я люблю краткость. Когда в 1995 году ко мне подошёл Матьё Кассовиц и заговорил про "Ненависть" (драма Кассовица с Касселем в главной роли, рассказывающая о парижских пригородах. – Esquire), я сказал: "Слушай, это, похоже, будет офигенное кино, но я не мальчик с окраины, я не жил на улицах, не держал под матрасом пистолет, никого не избил, никому ничего не впаривал, не воровал в супермаркетах, и меня не приводили в полицию". А Кассовиц сказал: "Не ссы". ( Кино надо снимать так, чтобы после него не хотелось продолжить вечер в Макдональдсе. )

71 год, кинорежиссёр, Голливуд

Я не Альфред Хичкок.
Ненавижу слово "шедевр", хотя, наверное, время и дистанция иногда всё же создают их. Но тот, кто говорит себе: "Я собираюсь создать шедевр", по-моему, конченый придурок.
Говорят, что Джордж Лукас хотел пригласить меня в качестве режиссёра "Возвращения джедая", но неожиданно передумал. Наверное, решил, что если фильмом займусь я, то джедаи начнут нажираться и трахаться, как бешеные свиньи.
Если бы человек относился к сексу, как к рутинному продолжению рода, то вокруг бы до сих пор бегали одни динозавры. Потому что они точно трахались не задумываясь.
Голландцы всегда старались быть максимально достоверными в искусстве. Посмотрите на картину Босха "Блудный сын": там изображён бордель, а рядом стоит человек и ссыт себе под ноги. Вы никогда не увидите такого у итальянцев, англичан или французов. Так работали только голландцы. Они выжигали идеализм реализмом. И я делаю то же самое.
Мне нравится, что христианство основывается на одном из самых страшных видов казни – распятии. В противном случае христианство никогда не оказало бы на людей такого воздействия.
Людям всегда нравилось насилие. Человек замышлен плохим. Он не может вынести даже пяти минут счастья. Заставьте его смотреть двухчасовую пьесу об абсолютном торжестве справедливости, и, уверяю, он заснёт на пятой минуте.
Легко предположить, что жизнь во Вселенной развивается так же, как на Земле, и она так же полна жестокости. Так что если где-то существует цивилизация, опережающая нас в развитии на 20 тысяч лет, это значит, что она настолько же более жестока. Поэтому я бы никогда не стал снабжать этих существ знаниями о том, какая у нас милая отсталая планета. Думаю, им будет интересно смотреть, как мы умираем.
Я люблю Арнольда за то, что у него почти нет самолюбия. На съёмках "Вспомнить всё" он подошёл ко мне и сказал: "Я не буду обижаться, если ты будешь со мной строгим". Я кивнул и сказал: "Арнольд, повернись, мне нужен другой угол". Но очень скоро я уже говорил: "Арнольд, ты выглядишь как мудак". И он соглашался: "Понятно. А так лучше?"
С тех пор как я перестал видеть хоть что-то общее между президентами США и собой, я понял, что жить в этой стране стало невозможно. Последний, в ком было что-то человеческое, – это Клинтон. Я легко мог бы оказаться на его месте в этой истории с Моникой. К тому же мне всегда нравилась идея орального секса в Овальном кабинете.
Ненавижу разговоры о неприятии проституции. По-моему, продавать сиськи гораздо лучше, чем продавать свои мозги телеканалу или, скажем, табачной индустрии. Каждый год табак убивает миллионы людей, а телевидение делает идиотами миллиарды. Но уроды-политики продолжают всерьёз рассуждать о величайшем грехе – продаже пары сисек.
Сегодняшняя пресса атакует правительство, нанося ему удары справа и слева. Она наслаждается свободой слова, даже не догадываясь о том, что специально для неё выведена особая порода свободы слова – контролируемая.
Больше нет такой науки, как история. Сегодняшняя история – это средство для манипуляций, которое каждый раз сообщает только ту малую часть информации, которая необходима в данный момент для конкретных целей.
Те, кто потирают руки каждый раз, когда кто-то ловит выжившего из ума нацистского бздуна-энурезника, – все эти люди совершенно не хотят обращать внимание на то, что прямо сейчас в мире зарождается новый фашизм, возможно, более страшный, чем немецкий. Этот фашизм рождается в торговых центрах и телевизионных шоу, и его главное отличие от немецкого заключается в том, что он намерен покорить весь мир незаметно.
Просыпаясь, я всё чаще говорю себе: "Рая не существует, старик".
Ненавижу фарисеев.

Записал Стив Эриксон (Steve Erickson).
Esquire ноябрь 2009

Боксёр, 36 лет, Санкт-Петербург

В школе я любил природоведение.
В двенадцать лет у меня был рост метр девяносто шесть. Смешно это: рост метр девяносто шесть, а мозги шестиклассника.
Ещё в садике родители поняли, что я больше других. А потом, когда мой рост ушёл за метр девяносто, а размер обуви – за 47, начались проблемы. Обувь шили в специальном ателье, и она была ужасно некрасивая. А одежду мне покупали в магазине "Богатырь" – он и сейчас ещё работает. С тех времён осталась дурацкая привычка – покупать впрок. Бывает, открываю шкаф, а там лежит десяток одинаковых джинсов и футболок с бирками. Даже и не знаю, когда их все отношу.
Однажды мне вручили чемпионский пояс, а он оказался мал. Мне потом новый сшили – подлиннее немного.
В бокс я попал случайно. Мне сказали: давай, попробуй. Ну я и попробовал. Только маме я долго ничего не говорил. А потом поставил её перед фактом: мама, я занимаюсь боксом. Мама ведь за меня очень боялась. Да и сейчас боится.
Хулиганство мне всегда нравилось, но учился я нормально, хорошистом был. На днях мне попались мои тетрадки из первого и второго классов, дневник. Всё там в порядке, не стыдно сыну показать. Я его позвал и говорю: "Гриня, ты в первый класс идёшь. Смотри и учись так, как твой папа учился".
Сын мой уже научился пользоваться моей известностью. Недавно ребята играли в какие-то игрушки, но никого в свою команду не хотели пускать. А Гриня говорит: "Я – сын Николая Валуева". Ну они его сразу в команду и приняли.
Приготовить себе еду я могу. И тот, кто рядом со мной, тоже не заголодает.
Я рестораны не люблю. Только по нужде, бывает, захожу.
Поезд для меня не проблема. Там поделать нечего – терпи да едь. А вот в гостиницах я всегда беру номер с двуспальной кроватью и сплю по диагонали. Ничего, вроде – влезаю.
Ринг учит терпеть боль. Это умеют все боксёры, и это так же легко, как дышать.
Боксёр должен быть злым только на ринге. Но мне даже на ринге не хватает злости. Наверное, природа пытается что-то уравновесить таким образом. Даже не представляю, что было бы, если бы я был по-настоящему злым человеком. Я бы, наверное, даже по улицам не ходил бы – просто сидел бы в тюрьме.
До ярости любого человека можно довести. Но от этого сопернику будет только хуже. Меня доводили пару раз, бывало. Выпендривались, а потом в больницу поехали.
К крови у меня отношение профессиональное. Кровь помогает оценить ситуацию на ринге. Если идёт твоя кровь, ты понимаешь, что организму причиняется ущерб и надо срочно что-то делать, чтобы кровь больше не шла. А если кровь идёт у твоего соперника – это замечательно. Это значит, что победа уже близко.
"Рокки" – хороший фильм, правдивый. Другое дело, что актёры там драться не умеют, но это не главное. Главное – что хотел сказать режиссёр, а не как правильно боксировать.
Я ни на каких языках не говорю. Только по-немецки могу что-то сказать.
Я люблю рыбалку, а недавно я стал ходить на курсы подводной охоты. Нырять за рыбой интереснее, чем ловить на удочку. Потому что под водой щуки кажутся больше.
Я не боюсь зубных врачей.
Жалко мне тех людей, которые думают о старости в тридцать лет.
Однажды я встретил человека ростом за два тридцать. Это был бывший баскетболист – из Питера. Странная это штука – смотреть на кого-то, задрав голову.
Не нужно гнаться за двумя зайцами, а то обоим будет плохо.

Записала Анна Пражина.
Esquire ноябрь 2009

Актёр, 48 лет, остров Мауи, Гавайи

Хреново родиться хомяком – не поболтаешь и не покуришь.
Что меня раздражает, так это когда люди смотрят мои интервью по телевизору и говорят: "Чёрт, да он удолбан". Хочу заметить: я никогда не работал удолбанным, не дал ни одного интервью в удолбанном состоянии, никогда не появлялся удолбанным перед публикой и сейчас я тоже не удолбан.
Ненавижу прессу. Всё, чем они занимаются, – это оттачивают свой цинизм и сарказм. Это что, бля, теперь такой вид искусства?
Я помню, как на какой-то пресс-конференции встаёт один такой полупидор и говорит: "Вот вы, Вуди, играли серийного убийцу, порнографа, а сейчас вот играете адвоката. Я смотрю, вы упорно берётесь только за тёмных героев, но постепенно снижаете планку". А я сижу и думаю: "Знал бы ты, чувачок, что адвоката сыграть сложнее всех. Вот где тьма-то".
Адвокаты – вот лучшие актёры. И лучшие драмы разворачиваются не в театре, а в здании суда. Ведь разница между исполнением монолога перед зрителями и исполнением монолога перед присяжными настолько мала, что почти незаметна. Причём хорошие адвокаты играют намного лучше, чем хорошие актёры. Но я не расстраиваюсь. Всё-таки лучше быть плохим актёром, чем хорошим адвокатом.
Мне наплевать, как я играю. Мне просто нравится играть.
Я не Микки Рурк. Никто и не заметил, что я ушёл из кино, а потом вернулся. Помню только, что пару раз меня кто-то спросил: "А вы, вообще, кто?" ( Я всегда рассматривал насилие как недорогой и проверенный афродизиак. )

Актёр, музыкант, 58 лет, деревня Ревякино

Надо бы нам всем, да и мне в первую очередь, научиться говорить себе "нет".
Я всю семью раскидал. Всех товарищей обидел, все группы разогнал. И вроде я прав. Так вот: где ты прав, старичок, там и ищи. Там самая гнилуха и находится.
Было время, когда я работал в Литфонде. Сторожил сутки через трое. И вот спускаюсь я в восемь утра в метро, чтобы со смены поехать домой – а жил я тогда в спальном районе – спускаюсь и еду в пустом вагоне. А вся толпа едет навстречу. Вот это был для меня самый кайф. Все хорошие, а я плохой; все плохие, а я, наоборот, хороший.
Если я и возвращаюсь на какую-то прежнюю стезю, то тут я, как пёс, который возвращается на свою блевотину.
Я очень образованный человек – был. У меня мама – литератор, отец – учёный. Стартовые позиции у меня очень хорошие. Я с детских лет общался с писателями, поэтами, учился на редактора, работал в журнале "Пионер". Я много где был и много чего видел, но всё это не принесло мне никакой пользы. Только навык – как авторучку держать.
Всё, что знал, я забыл, и слава тебе господи. Всё, от чего мы потели на уроках физики или химии, – ничего не помню.
Матерная брань ушла из моих мыслей постепенно. Сейчас я бью себе по пальцу и кричу "ой", а не другое слово. Это значит – Господь прощает.
Что мне нравится в церкви, так это то, что там нет никакого "с понедельника". Десять лет вообще считается за ничего: новоначальный ещё – считай, и не приступал. Я раньше думал: как же так. И вот в действительности вижу, что у меня только-только начинает получаться обиду прощать. И то не сразу, а через два дня. А раньше чуть что не так – по лбу. Всё, на всю жизнь враг. Здоровый я был, сильный. Как дам – все как снопы валятся.
Законы духовной жизни очень строгие – это как в физике. Или как в математике.
Если человек из своего творчества начинает делать иллюстрацию своей веры, это, как правило, становится халтурой. Не надо думать, что Пётр Николаевич в Бога поверил и стал про Бога песни петь. Ничего подобного. Я пою всё о том же: что у меня и какой я.
Самое главное, чтобы был зазор – между тем, кто ты есть, и тем, кем мог бы стать, если бы ничего не делал.
Есть у меня один монах знакомый. Я его спрашиваю: "Отец, а ты раньше кем был?" – "Кинорежиссёром". – "Да? И чего же здесь?" А здесь, говорит, интересней.
Чем больше кайф, тем больше и труды. Чтобы гашиш хороший достать, сам знаешь, как надо по всему городу пошарить. Ну, тем, кто увлекается.
Пить достойно – это редко у кого получается. А если кто и может, то великого уважения заслуживает. Потому что пить – это очень серьёзный труд.
Сын говорит: "Я – Мамонов". – "Нет, – отвечаю. – Ты ещё не Мамонов". Поработать надо.
Можно построить тысячу "Буранов", но в мире всё равно нет ничего важнее человеческих отношений. Два бюджета страны ушло, чтобы он один раз взлетел, а теперь в ЦПКиО стоит, и дети по нему лазают.
Не вписываюсь я что-то в правовое государство, не попадаю. Не чувствую, что я вместе со всеми. Как будто приходится идти вверх по эскалатору, который движется вниз.
Испытывать сострадание – это мы ещё умеем. Можем иногда посочувствовать тому, кто безрукий. А вот попробуйте сорадоваться.
Душа – это как троллейбус: там все строго по местам, и она не резиновая.
Жизнь вообще не курорт.

Записал Кирилл Сорокин.
Esquire октябрь 2009

Когда я играл в теннис, в голове у меня был только теннис. И немного тёток.
Я уделал многих и вот что хочу сказать: поражение в теннисе – это совсем не то же самое, что поражение в футболе. В отличие от футбола, теннис – это схватка один на один, в которой ты физически, морально и эмоционально стараешься одолеть одного-единственного противника. Поэтому поражение в теннисе – нечто по-настоящему персональное.
Мне плевать, что думают обо мне люди на улице, и я никогда не думал о том, чтобы угодить им. В любом случае, это будет непросто: афроамериканцы (Беккер был женат на Барбаре Фелтус, немке африканского происхождения. – Esquire) считают, что я их брат, немцы считают, что я их собственность, а католики видят во мне простого служку.
Меня раздражает, когда люди лезут в личную жизнь спортсменов. Людей должен волновать тот факт, что Бекхэм налажал с пенальти, а не то, как прошла его свадьба.
В детстве вся моя комната была увешана постерами с Джеймсом Дином. Я обожал его фильмы. Меня завораживало, что он всегда ходил по самому краю. Впрочем, если вдуматься, моя жизнь в чём-то похожа на его. Потому что быть знаменитым – это всегда ходить по острию. Ведь ты постоянно должен держать в голове одну простую вещь: всё, что ты говоришь и делаешь, может стать заголовком новостей.
Раньше женщины мало что значили для меня. У меня была девчонка, а может, и две, и обе мне, типа, нравились, но это была не любовь, потому что моей любовью был теннис.
Я довольно неплохо знаю, каково это – быть женатым и обитать в доме с садиком. Но я не уверен, что именно это мне сейчас необходимо.
Термин "герой" плохо клеится к теннисисту, но я действительно настоящий герой в Германии. Похоже, Германии герои нужны больше, чем кому бы то ни было ещё.
Даже не могу представить, сколько миллионов моих фотографий было сделано за одну мою жизнь.
Я хочу верить в то, что все события в жизни случаются с какой-то целью.
Я служил министрантом (мирянин, помогающий священнику во время мессы. – Esquire) в церкви на протяжении долгих лет, так что моя семья никогда не пропускала субботние службы. Как это... "помни день субботний, чтобы святить его".
Когда я решил освятить свою ракетку, все говорили, что это просто дешёвый трюк. Никто не хотел меня слышать, когда я говорил, что мне просто важна аудиенция у Иоанна Павла II.
Хороший результат – это временное явление. Жизнь с Богом – вечность.
Если и есть на Земле место, где я чувствую себя как дома, то это Уимблдон. Там меня все знают: охранники, репортёры, судьи. Поверьте, даже сейчас, спустя много лет, я чувствую себя там комфортнее, чем где бы то ни было.
Мне плевать, что я старею. Ни за что бы не стал моложе даже на один день. Все вещи у меня в порядке: я чищу зубы, пару раз в день принимаю душ, всегда надеваю чистую рубаху. Провожу ли я по два часа в день перед зеркалом? Нет. Меняю ли я причёску каждую вторую неделю? Нет. Я не стал носить серьгу, не крашу ногти бесцветным лаком. Я не собираюсь вверять своё лицо рукам пластического хирурга. Мне не о чем беспокоиться. Я вообще считаю, что если мужчине комфортно в его обуви в 40 лет, то следующие двадцать он будет в полном порядке. Впрочем, возможность купить себе хорошую обувь здорово помогает.
Я не Господь, так что иногда совершаю ошибки.
Странно – почему никто не спрашивает своих родителей о том, как он был зачат?
Я не ложусь в кровать с незнакомцами.

Esquire октябрь 2009

Вы никогда не узнаете про меня всей правды. Это не нужно ни вам, ни мне.
Кажется, я впервые задумался об актёрском мастерстве в восемь лет, когда на утреннике играл жопу дракона. Дракон был длинный, и нас было двое – я и ещё один парень. Ему достались голова и все родительские аплодисменты. А я сидел в жопе и думал: "Так вот что такое быть актёром".
Ненавижу болтать про детство, семью, личную жизнь и прочее персональное дерьмо. Скажешь словечко, а потом жалеешь всю жизнь.
Похоже, я возглавляю список самых необщительных актёров. Что тут сделаешь? У меня не хватает времени для самого себя. Откуда у меня возьмётся время для других?
В киноиндустрии есть лишь один стандарт, который мне по-настоящему нравится. Это стандарт для пресс-интервью – один час. В самый раз, чтобы наговорить ерунды и не дать журналистам подобраться к твоим внутренностям.
Кто-то считает меня секс-символом, кто-то считает меня седым пердуном, а мне самому не хочется разубеждать ни тех, ни других.
Мне не нравится титул "Самый сексуальный мужчина из ныне живущих". Потому что он косвенно предполагает наличие сексуальных мертвецов.
Самые страшные люди – это те, которые пытаются понравиться всем.
Можно быть грустным. Или злым. Или раздавленным. Или безумным. И каждый раз можно найти для себя оправдание. Но нельзя быть скучным. Потому что для тех, кто скучен, не существует никаких оправданий.
Имеется у меня одна проблемка: совершенно не умею запоминать хорошие шутки.
Дикие кролики вечно лезут под колёса, как безумные. Даже странно, что за всю свою жизнь я сбил лишь одного. Это было поздней ночью. Что-то долбанулось о бампер, и я ударил по тормозам. Я сразу понял, что это кролик, и вышел из машины, чтобы удостовериться – жив он или мёртв. Если бы кролик оказался жив, я бы, наверное, просто спихнул его с дороги – чтобы он оклемался и ушёл в лес. Но он был абсолютно мёртв. И я подумал: "Какого чёрта пропадать добру?" Так что я взял его с собой, а потом изжарил его на открытом огне. Кролик был толстый, вкусный, нажористый. И главное, я точно знал, что он свежий. Редкое ощущение, если ты привык отовариваться в супермаркете. ( Работа и заработок сегодня воспринимаются слишком серьёзно. )

Я – хохол.
Беда России в том, что у нас нет среднего уровня. Чуть что – гениально, звезда! А вот если бы существовал крепкий средний уровень, было бы легко понять, что выше среднего уровня, а что ниже. Что произведение искусства, а что – просто так.
Я отлично дою коров. У нас в деревне была корова Музя, которая всегда ждала, когда я встану спину размять, чтобы задней ногой полное ведро молока выбить. Но это она не со зла – просто немного вредная была.
Сейчас можно бить себя в грудь и говорить, что был диссидентом. Но я диссидентом не был. Я читал Ленина и хорошо знал историю КПСС.
Радоваться за другого – сложнее, чем его жалеть.
Я понял, что стал взрослым человеком, только тогда, когда не стало мамы.
Когда мама впервые пришла на мой "Старинный русский водевиль", она весь спектакль проплакала. Я говорю: "Мамочка, что же вы плакали? Это же водевиль". А она говорит: "Очень смешно было, вот я и плакала".
К маме надо обращаться на "вы".
Десять лет назад, когда мама ещё была жива, мы поехали вместе в нашу деревню под Киевом. Подошла к нам моя старая подружка Тамара и говорит: "Шановний Сергей Васильевич, просим не отказать нам и выступить перед зрителями". Я страшно растерялся, пришёл в клуб, а там – вся деревня. Я рассказывал что-то, читал, пел, и все смеялись, аплодировали. А потом они говорили моей маме: "Уважил нас Серёжка. Не побрезговал".
Жизнь стала очень быстрой, и люди стали очень громко разговаривать.
Жизнь у меня такая: приехал, поменял пиджак и снова уехал. И я так к этому привык, что, когда наступает время отпуска, даже не могу сообразить, чем себя занять.
Однажды я чуть было не купил мотороллер. Но меня дружок отговорил. Говорит: "Зачем он тебе нужен?" Я говорю: "Представь себе: кругом пробки, а я спокойно еду в театр". А он говорит: "Ага, а вся Москва кричит: посмотрите – вон Маковецкий в театр поехал".
Последний раз я был в метро год назад. Я страшно торопился на спектакль, а в городе была сумасшедшая пробка. Я тогда подумал: "Хорошо было бы, если б в метро звучала лёгкая музыка". Просто в метро всё слишком мрачно. Когда люди заходят в подземелье, у них и лица становятся подземельные.
Ненавижу опаздывать. Заставлять людей тебя ждать – это глупость и неуважение. Прежде всего к самому себе.
Не понимаю, как молодой актёр может выйти на сцену с брюшком.
Когда я на сцене, я вижу всю публику. В молодости я думал, что надо пытаться пробить всех, но теперь понимаю, это ошибка. Того, кому жена сказала "пошли в театр, всё уплочено", никогда не пробить.
Актёр всегда получает от спектакля больше, чем зрители.
Когда актёр говорит, что устал от известности, он врёт. Как известность может досаждать?
Мне не всё равно, как я одет. Но актёрам гораздо проще, чем актрисам. Если у актёра есть один хороший смокинг – у него всё в порядке. А у актрис все платья – одноразовые. И чем платье более запоминающееся, тем сложнее надеть его второй раз.
У актёров не бывает пенсии. Не представляю, чтобы я сидел на берегу Адриатического моря, грел ножки и смотрел на чаек.
Я не боюсь старости. Её незачем бояться. Нужно лишь понять, как её встречать.
Я всегда давал списывать.

Esquire сентябрь 2009